Александр Исаевич Солженицын Раковый корпус




Сторінка8/30
Дата конвертації17.04.2016
Розмір6.75 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   30

10
Только обошла она пальцами Демкину опухоль, да приобняла за плечи – и пошла дальше. Но тем случилось что то роковое, Демка почувствовал.

Он не сразу это почувствовал – сперва были в палате обсуждения и проводы Прошки, потом он примерялся перебраться на его уже теперь счастливую койку к, окну – там светлей читать и близко с Костоглотовым заниматься стереометрией, а тут вошёл новенький.

Это был тёмно загоревший молодой человек со смоляными опрятными волосами, чуть завойчатыми. Лет ему было, наверно, уже двадцать со многим. Он тащил под левой мышкой три книги и под правой мышкой три книги.

– Привет, друзья! – объявил он с порога, и очень понравился Демке, так просто держался и смотрел искренно. – Куда мне? А сам почему то оглядел не койки, а стены.

– Вы – много читать будете? – спросил Демка.

– Всё время!



Подумал Демка.

– По делу или так?

– По делу!

– Ну, ложитесь вон около окна, ладно. Сейчас вам постелят. А книги у вас о чём?

– Геология, браток, – ответил новенький. И Демка прочёл на одной: "Геохимические поиски рудных месторождений".

– Ложитесь к окну, ладно. А болит что?

– Нога.

– И у меня нога.



Да, ногу одну новичок бережно переставлял, а фигура была – хоть на льду танцевать.

Новенькому постелили, и он, верно, как будто за тем и приехал: тут же разложил пять книг по подоконнику, а в шестую уткнулся. Почитал часок, ничего не спрашивая, никому не рассказывая, и его вызвали к врачам.

Демка тоже старался читать. Сперва стереометрию и строить фигуры из карандашей. Но теоремы ему в голову не шли. А чертежи – отсечённые отрезки прямых, зазубристо обломанные плоскости – напоминали и намекали Демке все на то же.

Тогда он взял книжку полегче, "Живая вода", получила сталинскую премию. Книг очень много издавалось, прочесть их все никто не мог бы успеть. А какую прочтёшь – так вроде мог бы и не читать. Но по крайней мере положил Демка прочитывать все книги, получившие сталинскую премию. Таких было в год до сорока, их тоже Демка не успевал. В Демкиной голове путались даже названия. И понятия тоже путались. Только только он усвоил, что разбирать объективно – значит видеть вещи, как они есть в жизни, и тут же читал, как ругали писательницу, что она "стала на зыбкую засасывающую почву объективизма". Читал Демка "Живую воду" и не мог разобрать, чего у него на душе такая нудь и муть.

В нём нарастало давление ущерба, тоска. Хотелось ему то ли посоветоваться? то ли пожаловаться? А то просто человечески поговорить, чтоб даже его немножко пожалели.

Конечно, он читал и слышал, что жалость – чувство унижающее: и того унижающее, кто жалеет, и того, кого жалеют.

А всё таки хотелось, чтобы пожалели.

Здесь, в палате, было интересно послушать и поговорить, но не о том и не так, как хотелось сейчас. С мужчинами надо держать себя как мужчина.

Женщин в клинике было много, очень много, но Дёма не решился бы переступить порог их большой шумной палаты. Если бы столько было собрано там здоровых женщин – занятно было бы, идя мимо, ненароком туда заглянуть и что нибудь увидеть. Но перед таким гнездилищем больных женщин он отводил глаза, боясь увидеть что нибудь. Болезнь их была завесой запрета, более сильного, чем простой стыд. Некоторые из этих женщин, встречавшиеся Дёме на лестнице и в вестибюлях, были так опущены, подавлены, что плохо запахивали халаты, и ему приходилось видеть их нижние сорочки то на груди, то ниже пояса. Однако эти случаи вызывали в нём ощущение боли.

И так всегда он опускал глаза перед ними. И вовсе не просто было здесь познакомиться.

Только тётя Стефа сама его заметила, стала расспрашивать, и он с ней подружился. Тётя Стефа была уже и мать, и бабушка, и с этими общими чертами бабушек – морщинками и улыбкой, снисходящей к слабостям, только голос мужской. Становились они с тётей Стефой где нибудь около верха лестницы и говорили подолгу. Никто никогда не слушал Дёму с таким участием, будто ей и ближе не было никого, как он. И ему легко было рассказывать ей о себе и даже о матери такое, чего б он не открыл никому.

Двух лет был Демка, когда убили отца на войне. Потом был отчим, хоть не ласковый, однако справедливый, с ним вполне можно было бы жить, но мать – тёте Стефе он этого слова не выговаривал, а для себя давно и твёрдо заключил – скурвилась. Отчим бросил её и правильно сделал. С тех пор мать приводила мужиков в единственную с Дёмой комнату, тут они выпивали обязательно (и Дёме навязывали пить, да он не принимал), и мужики оставались у неё разно: кто до полуночи, кто до утра. И разгородки в комнате не было никакой, и темноты не было, потому что засвечивали с улицы фонари. И так это Демке опостыло, что пойлом свиным казалось ему то, о чём его сверстники думали с задрогом.

Прошёл так пятый класс и шестой, а в седьмом Демка ушёл жить к школьному сторожу, старику. Два раза в день школа кормила Демку. Мать и не старалась его вернуть – сдыхалась и рада была.

Дёма говорил о матери зло, не мог спокойно. Тётя Стефа выслушивала, головой кивала, а заключала странно:

– На белом свете все живут. Белый свет всем один.



С прошлого года Дёма переехал в заводской посёлок, где была вечерняя школа, ему дали общежитие. Работал Дёма учеником токаря, потом получил второй разряд. Не очень хорошо у него работа шла, но наперекор материному шалопутству он водки не пил, песен не орал, а занимался. Хорошо кончил восьмой класс и одно полугодие девятого.

И только в футбол – в футбол он изредка бегал с ребятами. И за это одно маленькое удовольствие судьба его наказала: кто то в суматохе с мячом не нарочно стукнул Демку бутсой по голени, Демка и внимания не придал, похромал, потом прошло. А осенью нога разбаливалась и разбаливалась, он ещё долго не показывал врачам, потом ногу грели, стало хуже, послали по врачебной эстафете, в областной город и потом сюда.

И почему же, спрашивал теперь Демка тётю Стефу, почему такая несправедливость и в самой судьбе? Ведь есть же люди, которым так и выстилает гладенько всю жизнь, а другим – все перекромсано. И говорят – от человека самого зависит его судьба. Ничего не от него.

– От Бога зависит, – знала тётя Стефа. – Богу все видно. Надо покориться, Демуша.

– Так тем более, если от Бога, если ему все видно – зачем же тогда на одного валить? Ведь надо ж распределять как то...

Но что покориться надо – против этого спорить не приходилось. А если не покориться – так что другое делать?

Тётя Стефа была здешняя, её дочери, сыновья и невестки часто приходили проведать её и передать гостинца. Гостинцы эти у тёти Стефы не задерживались, она угощала соседок и санитарок, а вызвав Дёму из палаты, и ему совала яичко или пирожок.

Дёма был всегда не сыт, он недоедал всю жизнь. Из за постоянных насторожённых мыслей о еде голод казался ему больше, чем был на самом деле. Но всё же обирать тётю Стефу он стеснялся, и если яичко брал, то пирожок пытался отвергнуть.

– Бери, бери! – махала она. – Пирожок то с мясом. Пота и есть его, пока мясоед.

– А что, потом не будет?

– Конечно, неужли не знаешь?

– И что ж после мясоеда?

– Масленица, что!

– Так ещё лучше, тётя Стефа! Масленица то ещё лучше?!

– Каждое своим хорошо. Лучше, хуже – а мяса нельзя.

– Ну, а масленица то хоть не кончится?

– Как не кончится! В неделю пролетит.

– И что ж потом будем делать? – весело спрашивал Дёма, уже уминая домашний пахучий пирожок, каких в его доме никогда не пекли.

– Вот нехристи растут, ничего не знают. А потом – великий пост.

– А зачем он сдался, великий пост? Пост, да ещё великий!

– А потому, Демуша, что брюхо натолочишь – сильно к земле клонит. Не всегда так, просветы тоже нужны.

– На кой они, просветы? – Дёма одни только просветы и знал.

– На то и просветы, чтобы просветляться. Натощак то свежей, не замечал разве?



– Нет, тётя Стефа, никогда не замечал.

С самого первого класса, ещё и читать писать не умел, а уже научен был Дёма, и знал твёрдо и понимал ясно, что религия есть дурман, трижды реакционное учение, выгодное только мошенникам. Из за религии кое где трудящиеся и не могут ещё освободиться от эксплуатации. А как с религией рассчитаются – так и оружие в руки, так и свобода.

И сама тётя Стефа с её смешным календарём, с её Богом на каждом слове, с её незаботной улыбкой даже в этой мрачной клинике и вот с этим пирожком была фигурой как бы не реакционной.

И тем не менее сейчас, в субботу после обеда, когда разошлись врачи, оставив каждому больному свою думку, когда хмурый денёк ещё давал кой какой свет в палаты, а в вестибюлях и коридорах уже горели лампы, Дёма ходил, прихрамывая, и всюду искал именно тётю Стефу, которая и посоветовать то ему ничего дельно не могла, кроме как смириться.

А как бы не отняли. Как бы не отрезали. Как бы не пришлось отдать.

Отдать? – не отдать? Отдать? – не отдать?...

Хотя от этой грызучей боли, пожалуй, и отдать легче.

Но тёти Стефы нигде на обычных местах не было. Зато в нижнем коридоре, где он расширялся, образуя маленький вестибюльчик, который считался в клинике красным уголком, хотя там же стоял и стол нижней дежурной медсестры и её шкаф с медикаментами, Дёма увидел девушку, даже девченку – в таком же застиранном сером халате, а сама – как из кинофильма: с жёлтыми волосами, каких не бывает, и ещё из этих волос было что то состроено лёгкое шевелящееся.

Дёма ещё вчера её видел мельком первый раз, и от этой жёлтой клумбы волос даже моргнул. Девушка показалась ему такой красивой, что задержаться на ней взглядом он не посмел – отвёл и прошёл. Хотя по возрасту изо всей клиники она была ему ближе всех (ещё Сурхан с отрезанной ногой), – но такие девушки вообще были ему недостижимы.

А сегодня утром он её ещё разок видел в спину. Даже в больничном халате она была как осочка, сразу узнаешь. И подрагивал снопик жёлтых волос.

Наверняка Дёма её сейчас не искал, потому что не мог бы решиться с ней знакомиться: он знал, что рот ему свяжет как тестом, будет мычать что нибудь неразборчивое и глупое. Но он увидел её – ив груди ёкнуло. И стараясь не хромать, стараясь ровней пройти, он свернул в красный уголок и стал перелистывать подшивку республиканской "Правды", прореженную больными на обёртку и другие нужды.

Половину того стола, застеленного кумачом, занимал бронзированный бюст Сталина – крупней головой и плечами, чем обычный человек. А рядом со Сталиным стояла нянечка, тоже дородная, широкогубая. По субботнему не ожидая себе никакой гонки, она перед собой на столе расстелила газету, высыпала туда семячек и сочно лускала их на ту же газету, сплёвывая без помощи рук. Она, может, и подошла то на минутку, но никак не могла отстать от семячек.

Репродуктор со стены хрипленько давал танцевальную музыку. Ещё за столиком двое больных играли в шашки.

А девушка, как Дёма видел уголком глаза, сидела на стуле у стенки просто так, ничего не делая, но сидела пряменькая, и одной рукой стягивала халат у шеи, где никогда не бывало застёжек, если женщины сами не пришивали. Сидел желтоволосый тающий ангел, руками нельзя прикоснуться. А как славно было бы потолковать о чем нибудь!... Да и о ноге.

Сам на себя сердясь, Демка просматривал газеты. Ещё спохватился он сейчас, что бережа время, никакого не делал зачёса на лбу, просто стригся под машинку сплошь. И теперь выглядел перед ней как болван.

И вдруг ангел сам сказал:

– Что ты робкий такой? Второй день ходишь – не подойдёшь. Дёма взрогнул, окинулся. Да! – кому ж ещё? Это ему говорили! Хохолок или султанчик, как на цветке, качался на голове.

– Ты что – пуганый, да? Бери стул, волоки сюда, познакомимся.

– Я – не пуганый. – Но в голосе подвернулось что то и помешало ему сказать звонко.

– Ну так тащи, мостись.

Он взял стул и, вдвое стараясь не хромать, понёс его к ней в одной руке, поставил у стенки рядом. И руку протянул:

– Дёма.

– Ася, – вложила та свою мягонькую и вынула. Он сел, и оказалось совсем смешно – ровно рядышком сидят, как жених и невеста. Да и смотреть на неё плохо. Приподнялся, переставил стул вольней.

– Ты что ж сидишь, ничего не делаешь? – спросил Дёма.

– А зачем делать? Я делаю.

– А что ты делаешь?

– Музыку слушаю. Танцую мысленно. А ты, небось, не умеешь?

– Мысленно?

– Да хоть ногами!

Демка чмокнул отрицательно.

– Я сразу вижу, не протёртый. Мы б с тобой тут покрутились, – огляделась Ася, – да негде. Да и что это за танцы? Просто так слушаю, потому что молчание меня всегда угнетает.

– А какие танцы хорошие? – с удовольствием разговаривал Демка. – Танго? Ася вздохнула:

– Какое танго, это бабушки танцевали! Настоящий танец сейчас рок н ролл. У нас его ещё не танцуют. В Москве, и то мастера.



Дёма не все слова её улавливал, а просто приятно было разговаривать и прямо на неё иметь право смотреть. Глаза у неё были странные – с призеленью. Но ведь глаза не покрасишь, какие есть. А все равно приятные.

– Тот ещё танец! – прищёлкнула Ася. – Только точно не могу показать, сама не видела. А как же ты время проводишь? Песни поешь?

– Да не. Песен не пою.

– Отчего, мы – поем. Когда молчание угнетает. Что ж ты делаешь? На аккордеоне?

– Не... – застыживался Демка. Никуда он против неё не годился.

Не мог же он ей так прямо ляпнуть, что его разжигает общественная жизнь!...

Ася просто таки недоумевала: вот интересный попался тип!

– Ты, может, в атлетике работаешь? Я, между прочим, в пятиборьи неплохо работаю. Я сто сорок сантимертов делаю и тринадцать две десятых делаю.

– Я – не... – Горько было Демке сознавать, какой он перед ней ничтожный. Вот умеют же люди создавать себе развязную жизнь! А Демка никогда не сумеет... – В футбол немножко...

И то доигрался.

– Ну, хоть куришь? Пьёшь? – ещё с надеждой спрашивала Ася. – Или пиво одно?

– Пиво, – вздохнул Демка. (Он и пива в рот не брал, но нельзя ж было до конца позориться.)

– О о ох! – простонала Ася, будто ей в подвздошье ударили. – Какие вы все ещё, ядрёна палка, маменькины сынки! Никакой спортивной чести! Вот и в школе у нас такие. Нас в сентябре в мужскую перевели – так директор себе одних прибитых оставил да отличников. А всех лучших ребят в женскую спихнул.



Она не унизить его хотела, а жалела, но все ж он за прибитых обиделся.

– А ты в каком классе? – спросил он.

– В десятом.

– И кто ж вам такие причёски разрешает?

– Где разрешают! Бо о орются!... Ну, и мы боремся! Нет, она простодушно говорила. Да хоть бы зубоскалила, хоть бы она Демку кулаками колоти, а хорошо, что разговорились.

Танцевальная музыка кончилась, и стал диктор выступать о борьбе народов против позорных парижских соглашений, опасных для Франции тем, что отдавали её во власть Германии, но и для Германии невыносимых тем, что отдавали её во власть Франции.

– А что ты вообще делаешь? – допытывалась Ася своё.

– Вообще – токарем работаю, – небрежно достойно сказал Демка.

Но и токарь не поразил Асю.

– А сколько получаешь?



Демка очень уважал свою зарплату, потому что она была кровная и первая. Но сейчас почувствовал, что – не выговорит, сколько.

– Да чепуху, конечно, – выдавил он.

– Это всё ерунда! – заявила Ася с твёрдым знанием. – Ты бы спортсменом лучше стал! Данные у тебя есть.

– Это уметь надо...

– Чего уметь?! Да каждый может стать спортсменом! Только тренироваться много! А спорт как высоко оплачивается! – везут бесплатно, кормят на тридцать рублей в день, гостиницы! А ещё премии! А сколько городов повидаешь!

– Ну, ты где была?

– В Ленинграде была, в Воронеже...

– Ленинград понравился?

– Ой, что ты! Пассаж! Гостиный двор! А специализированные – по чулкам отдельно! по сумочкам отдельно!...

Ничего этого Демка не представлял, и стало ему завидно. Потому что, правда, может быть все именно и было хорошо, о чём так смело судила эта девченка, а захолустно было – во что так упирался он.

Нянечка, как монумент, всё так же стояла над столом, рядом со Сталиным, и сплёвывала семячки на газету не наклоняясь.

– Как же ты – спортсменка, а сюда попала? Он не решился бы спросить, где именно у неё болит. Это могло быть стыдно.

– Да я – на три дня, только на исследование, – отмахнулась Ася. Одной рукой ей приходилось постоянно придерживать или поправлять расходившийся ворот. – Халат напялили черт те какой, стыдно надеть! Тут если неделю лежать – так с ума сойдёшь... Ну, а ты за что попал?

– Я?... – Демка чмокнул. О ноге то он и хотел поговорить, да рассудительно, а наскок его смущал. – У меня – на ноге...



До сих пор "у меня – на ноге" были для него слова с большим и горьким значением. Но при Асиной лёгкости он уж начал сомневаться, так ли уж все это весит. Уже и о ноге он сказал почти как о зарплате, стесняясь.

– И что говорят?

– Да вот видишь... Говорить – не говорят... А хотят – отрезать...

Сказал – и с отемненным лицом смотрел на светлое Асино.

– Да ты что!! – Ася хлопнула его по плечу, как старого товарища. – Как это – ногу отрезать? Да они с ума сошли? Лечить не хотят! Ни за что не давайся! Лучше умереть, чем без ноги жить, что ты? Какая жизнь у калеки, что ты! Жизнь дана для счастья!



Да, конечно, она опять была права! Какая жизнь с костылём? Вот сейчас бы он сидел рядом с ней – а где б костыль держал? А как бы – культю?... Да он и стула бы сам не поднёс, это б она ему подносила. Нет, без ноги – не жизнь.

Жизнь дана для счастья.

– И давно ты здесь?

– Да уж сколько? – Дёма соображал. – Недели три.

– Ужас какой! – Ася перевела плечами. – Вот скучища! Ни радио, ни аккордеона! И что там за разговорчики в палате, воображаю!



И опять не захотелось Демке признаться, что он целыми днями занимается, учится. Все его ценности не выстаивали против быстрого воздуха из Асиных губ, казались сейчас преувеличенными и даже картонными.

Усмехнувшись (а про себя он над этим ничуть не усмехался), Демка сказал:

– Вот обсуждали, например – чем люди живы?

– Как это?

– Ну, – зачем живут, что ли?

– Хо! – У Аси на все был ответ. – Нам тоже такое сочинение давали: "для чего живёт человек?" И план даёт: о хлопкоробах, о доярках, о героях гражданской войны, подвиг Павла Корчагина и как ты к нему относишься, подвиг Матросова и как ты к нему относишься...

– А как относишься?

– Ну – как? Значит: повторил бы сам или нет. Обязательно требует. Мы пишем все – повторил бы, зачем портить отношения перед экзаменами? А Сашка Громов спрашивает: а можно я напишу все не так, а как я думаю? Я тебе дам, говорит, "как я думаю"! Я тебе такой кол закачу!... Одна девченка написала, вот потеха: "Я ещё не знаю, люблю ли я свою родину, или нет". Та как заквакает: "Это – страшная мысль! Как ты можешь не любить?" "Да наверно и люблю, но не знаю. Проверить надо". – "Нечего и проверять! Ты с молоком матери должна была всосать и любовь к Родине! К следующему уроку все заново перепиши!" Вообще, мы её Жабой зовём. Входит в класс – никогда не улыбнётся. Ну, да понятно: старая дева, личная жизнь не удалась, на нас вымещает. Особенно не любит хорошеньких.

Ася обронила это, уверенно зная, какая мордочка чего стоит. Она, видно, не прошла никакой стадии болезни, болей, вымучивания, потери аппетита и сна, она ещё не потеряла свежести, румянца, она просто прибежала из своих спортивных залов, со своих танцевальных площадок на три дня на исследование.

– А хорошие преподаватели – есть? – спросил Демка, чтоб только она не замолкала, говорила что нибудь, а ему на неё посматривать.

– Не, нету! Индюки надутые! Да вообще – школа!... говорить не хочется!

Её весёлое здоровье перехлёстывалось и к Демке. Он сидел, благодарный ей за болтовню, уже совсем не стеснённый, разнятый. Ему ни в чём не хотелось с ней спорить, во всём хотелось соглашаться, вопреки своим убеждениям: и что жизнь – для счастья, и что ноги – не отдавать. Если б нога не грызла и не напоминала, что он увязил её и ещё сколько вытащит – полголени? по колено? или полбедра? А из за ноги и вопрос "чем люди живы?" оставался для него из главных. И он спросил:

– Ну, а правда, как ты думаешь? Для чего... человек живёт? Нет, этой девченке всё было ясно! Она посмотрела на Демку зеленоватыми глазами, как бы не веря, что это он не разыгрывает, это он серьёзно спрашивает.

– Как для чего? Для любви, конечно!

Для любви!... "Для любви" и Толстой говорил, да в каком смысле? И учительница вон от них требовала "для любви" – да в каком смысле? Демка всё таки привык до точности доходить и своей головой обрабатывать.

– Но ведь... – с захрипом сказал он (просто то стало просто, а выговорить всё же неудобно), – любовь это ж... Это ж не вся жизнь. Это ж... иногда. С какого то возраста. И до какого то...

– Ас какого? А с какого? – сердито допрашивала Ася, будто он её оскорбил. – В нашем возрасте вся и сладость, а когда ж ещё? А что в жизни ещё есть, кроме любви?

В поднятых бровках так была она уверена, что ничего возразить нельзя – Демка ничего и не возражал. Да ему послушать то надо было, а не возражать.

Она довернулась к нему, наклонилась и, ни одной руки не протянув, будто обе протягивала через развалины всех стен на земле:

– Это наше всегда! и это сегодня! А кто что языками мелет – этого не наслушаешься, то ли будет, то ли нет. Любовь!! – и все!!



Она с ним до того была проста, будто они уже сто вечеров толковали, толковали, толковали... И кажется, если б не было тут этой санитарки с семячками, медсестры, двух шашистов да шаркающих по коридору больных, – то хоть сейчас, тут, в этом закоулке, в их самом лучшем возрасте она готова была помочь ему понять, чем люди живы.

И постоянно, даже во сне грызущая, только что грызшая Демкина нога забылась, и не было у него больной ноги. Демка смотрел в распахнувшийся Асин ворот, и рот его приоткрылся. То, что вызывало такое отвращение, когда делала мать, – в первый раз представилось ему ни перед кем на свете не виноватым, ничем не испачканным – достойным перевесом всего дурного на земле.

– А ты – что?... – полушёпотом спросила Ася, готовая рассмеяться, но с сочувствием. – А ты до сих пор не...? Лопушок, ты ещё не...?



Ударило Демку горячим в уши, в лицо, в лоб, будто его захватили на краже. За двадцать минут этой девченкой сбитый со всего, в чём он укреплялся годами, с пересохшим горлом он, как пощаду выпрашивая, спросил:

– А ты?...



Как под халатом была у неё только сорочка, да грудь, да душа, так и под словами она ничего от него не скрывала, она не видела, зачем прятать:

– Фу, да у нас – половина девченок!... А одна ещё в восьмом забеременела! А одну на квартире поймали, где... за деньги, понимаешь? У неё уже своя сберкнижка была! А как открылось? – в дневнике забыла, а учительница нашла. Да чем раньше, тем интересней!... И чего откладывать? – атомный век!...


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   30


База даних захищена авторським правом ©mediku.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка