Досье Николай Александрович Зенькович




Сторінка14/25
Дата конвертації16.04.2016
Розмір7.93 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   25
Глава 9. ЗДОРОВОЕ СЕРДЦЕ

«Медицинское» убийство. — Миф продержался полвека. — Тайный порок. — Разногласия. — Ангина или запой? — Невообразимые слухи. — Истина проясняется.

Делегаты VII Всесоюзного съезда Советов, открытие которого назначалось на шесть часов вечера 25 января 1935 года, начали прибывать в праздично украшенную столицу за несколько дней. И хотя на вокзалах Москвы звучали оживленные разговоры, а на лицах встречавших светились улыбки, общее настроение было тревожно-подавленное. Город еще не пришел в себя от прошлогоднего декабрьского выстрела в Смольном. Убийство Кирова порождало массу слухов, они множились, вселяя смутное чувство беспокойства и опасности.

Приехавшие из дальних районов страны депутаты, пользуясь пребыванием в Москве, спешили в наркоматы, утрясали бесконечные хозяйственные дела. Напряженность витала и в наркоматовских кабинетах. Она не исчезала и по вечерам, когда менее информированные периферийные работники собирались за чаем у своих московских знакомых. И здесь разговоры крутились вокруг зловещего выстрела в коридорах Смольного.

Фамилии убийц знали из сообщений печати. Пару недель назад в газетах были напечатаны обвинительное заключение, а также приговор Военной коллегии Верховного суда СССР. Мало кто знал, что оба документа отредактированы лично Сталиным. Впоследствии это будет установлено почерковедческой экспертизой. Более того, выяснится, что приговор был отпечатан в Москве и привезен в Ленинград, где проходило закрытое заседание Военной коллегии. Тем самым подтверждается — судьба подсудимых решалась совсем в другом месте. Пройдет время, и станет бесспорным факт личного вмешательства Сталина в ход предварительного следствия и судебного разбирательства по данному делу.

В январе 1935 года об этом не знали. Приговор Военной коллегии — смертная казнь для всех четырнадцати подсудимых, приведенный в исполнение через час после оглашения, — был встречен с одобрением. По стране прокатилась волна многочисленных митингов, собраний трудящихся, на которых гневно клеймили кровавое злодеяние зиновьевской банды, принимались резолюции в поддержку справедливой кары подлых убийц. Вряд ли у кого могло шевельнуться сомнение в причастности зиновьевцев к убийству Кирова — Сталин немало сделал для того, чтобы убедить общественное мнение и особенно партийные организации в незыблемости версии о террористической деятельности зиновьевцев. В то время, когда делегаты VII съезда Советов гоняли чаи у своих московских знакомых, кремлевская фельдсвязь развозила по республикам, краям и областям увесистые тома «Сборника материалов по делу об убийстве тов. Кирова». Это были протоколы допросов Леонида Николаева, других обвиняемых, свидетелей, которые принявший к своему производству дело об убийстве Кирова заместитель наркома внутренних дел СССР Я. Агранов регулярно направлял Сталину. Приехавшие в Москву депутаты уже успели познакомиться с отправленным 18 января на места в партийные и комсомольские органы, составленным лично Сталиным закрытым письмом ЦК ВКП(б) «Уроки событий, связанных с злодейским убийством С. М. Кирова».

В этом письме Сталин от имени ЦК партии обвинил всех бывших зиновьевцев в том, что они «стали на путь двурушничества, как главного метода своих отношений с партией… стали на тот же путь, на который обычно становятся белогвардейские вредители, разведчики и провокаторы». В письме давалась прямая директива об аресте зиновьевцев: «…в отношении двурушника нельзя ограничиваться исключением из партии — его надо еще арестовать и изолировать, чтобы помешать ему подрывать мощь государства пролетарской диктатуры». Изложенные Сталиным в закрытом письме установки вызвали грубейшие нарушения законности, которые привели к массовым репрессиям не только бывших оппозиционных групп, но и руководящих кадров и ни в чем не повинных людей.

Еще в декабре 1934 года в Москве арестовали и этапировали в Ленинград Евдокимова, Бакаева, Шарова, Куклина. После зверских избиений резиновыми дубинками они «признались», что составляли ядро так называемого «Московского центра». После того, как за Зиновьевым и Каменевым захлопнулась дверь арестантской камеры, страх поселился в тысячах квартир. Словно черная кошка пробежала между людьми, которые еще вчера ходили друг к другу в гости, дружили семьями, вместе проводили выходные дни. На смену прежним открытости и дружелюбию пришли скрытность, недоверие, подозрительность.

Пот прошибал от таких откровений. Наслышавшись о замаскированных двурушниках, с опаской посматривали на ленинградскую делегацию. Она держалась особняком. При регистрации к ней не бросались, как прежде, фотокорреспонденты, отдавали предпочтение совсем уж малоизвестным городам. Кто-кто, а газетеры первыми чувствуют конъюнктуру, нос по ветру держат. По гостинице, где жили делегаты съезда, прошелестел слушок: подготовлено решение ЦК ВКП(б) о выселении из города тысячи ленинградцев. Нет, их не постигнет участь арестованной после 1 декабря 1934 года тысячи несчастных, которым предъявлены обвинения в причастности к контрреволюционной деятельности. Новой тысяче жертв пока отказано в праве жить в Ленинграде, уж больно она неблагонадежна. Делегатов из Ленинграда стали еще больше обходить стороной, на них, не имевших ни малейшего отношения к драме, разыгравшейся в Смольном, тем не менее падали отблески тайны, следы которой напрасно надеялись увидеть на их лицах простодушные провинциалы.

И только один-единственный раз у ленинградцев, кажется, отлегло от сердца. Случилось это в день открытия съезда. Закончилось заседание коммунистической фракции, до открытия съезда оставалось немного времени. Все двинулись в буфет. Ленинградцы были возбуждены. Сияя улыбками, обсуждали какую-то, явно обрадовавшую их, новость. Вскоре за ближними столиками узнали: прекращено следствие по факту гибели Борисова, охранника Кирова. Освобождены взятые под стражу второго декабря 1934 года работники НКВД, которые должны были доставить Борисова на допрос к Сталину. Внезапная смерть человека, охранявшего Кирова в момент его убийства, а также обстоятельства, при которых погиб Борисов, вызвали подозрения о том, что последний мог быть убит заговорщиками, а авария автомашины, на которой его везли к Сталину, инсценирована. Как известно, в пути следования автомобиль неожиданно съехал с проезжей части дороги на тротуар, где ударился о стену дома. При этом Борисов, сидевший в кузове, получил травму черепа и, не приходя в сознание, скончался.

Все, кто ехал в старом грузовике (другой машины просто не оказалось под рукой) с Борисовым, были арестованы. Их допрашивали лично Ежов, Агранов и Косарев. Однако ожидаемых признаний в убийстве Борисова не последовало. Водитель Кузин и сидевший рядом с ним оперуполномоченный Малий не отступали от первоначальных показаний, согласно которым автомашину во время движения резко бросило вправо, она выехала на тротуар и ударилась правой стороной о дом, в результате чего и погиб Борисов. Это же подтверждал сотрудник УНКВД Виноградов, сидевший с Борисовым в кузове автомашины, а также постовой милиционер Крутиков, который находился вблизи и являлся очевидцем происшествия. В пользу арестованных свидетельствовали и данные технической экспертизы, согласно которой причиной аварии явилась неисправность передней рессоры. Судебно-медицинское заключение также констатировало возможность получения травм черепа при автопроисшествии.

Значит, смерть наступила в результате автомобильной аварии, причиной которой была неисправность грузовика? Значит, заговора с целью убрать охранника, который, возможно, тоже был втянут в преступную зиновьевскую группу, не существовало? Вздох облегчения готов был вырваться из груди ленинградцев — Малий, Кузин и Виноградов освобождены из-под стражи, подозрения отметены, «сообщников» искать не будут, волна арестов не коснется новых людей. Но не тут-то было. Напрасно тешила себя надеждами ленинградская делегация. Пройдет всего два года с небольшим, и в июне 1937-го Кузина, Малия, Виноградова и других, кто имел отношение к доставке Борисова в Смольный, где его ждал Сталин, вновь арестовали. После жестоких избиений Кузин показал, что Малий вырвал у него руль автомобиля и направил машину в здание. На первых допросах Малий и Виноградов отрицали это, но после пыток не выдержали и стали говорить, что авария была совершена умышленно по заранее разработанному плану с целью убийства Борисова. В суде Виноградов отказался от этих показаний и стал отрицать свою вину в гибели Борисова. Тем не менее Виноградов, Малий и другие работники НКВД, хоть в какой-то степени причастные к тому злополучному рейсу, были расстреляны. После XX съезда партии возникли подозрения, что таким образом Сталин заметал следы и убирал всех свидетелей убийства Кирова, организованного органами НКВД по прямому указанию вождя всех времен и народов. Как бы там ни было, но факт остается фактом: смерть Кирова обошлась репрессиями 90 тысяч наших сограждан только в Ленинграде и области.

Зарождалась кровожадная традиция — массовыми казнями десятков тысяч невинных соотечественников отмечать гибель ближайших сподвижников тирана. Вот почему высокие своды Большого Кремлевского дворца, где проходил VII съезд Советов, казалось, закачались в помутившихся от ужаса зрачках собравшихся здесь людей, которым объявили, что запланированный на сегодня доклад первого заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и Совета Труда и Обороны, председателя Комиссии советского контроля, члена Политбюро Центрального Комитета ВКП(б) товарища Куйбышева не состоится в связи с его внезапной кончиной. О естественной смерти почти никто не подумал. Обстановка подозрительности, вредительства, шпиономании была столь сильна, что в голову ничего, кроме мыслей о неразоблаченных врагах, не приходило. Терялись в догадках: кто, по чьей указке? Первого декабря убили Кирова, не прошло и двух месяцев, как наступил черед новой жертвы. Не иначе, дело рук наемных палачей из троцкистско-зиновьевской банды. Конечно, не простили товарищу Куйбышеву его неугасимой ненависти к смертельным врагам генеральной линии партии. Свели счеты. Да, товарищ Куйбышев умело громил всех, кто пытался внести разложение в ряды большевиков, кто стремился заразить партию и рабочий класс неверием в победу социализма в СССР. Он был непримирим к гнусным предателям, разоблачал их на съездах, конференциях, на собраниях трудящихся. Отомстили…

Они боялись его, талантливого публициста и оратора, чье полемическое искусство было нацелено против них, и постарались убрать с дороги. Они давно вынашивали свой чудовищный замысел, и события, связанные с гибелью Кирова, ускорили его осуществление. Куйбышев был близким другом Кирова еще с гражданской войны, и смерть товарища переносил особенно тяжело. Было видно, что он это дело в покое не оставит. Выступая в начале января с докладом правительства на Московском областном съезде Советов, Куйбышев сказал, что жалкие и презренные подонки убийством Кирова сами подвели итог своей деятельности, став непосредственными исполнителями заданий международной контрреволюции, и тем завершили свой бесславный, предательский путь. Отметив, что настоящие победы — это те, которые добыты в результате систематической жестокой борьбы с сопротивлением классового врага и его агентов — «правых» и «левых» оппортунистов, Куйбышев говорит о том, что нельзя ни на минуту ослаблять классовую бдительность. Наоборот, подчеркивает он, нашим руководящим принципом и дальше должно быть усиление классовой бдительности, еще большее сплочение вокруг партии, вокруг товарища Сталина. Поняв, что им всем грозит поголовное разоблачение и справедливая кара, троцкисты-зиновьевцы поспешили расправиться с верным соратником товарища Сталина.

Примерно так думали если не все, то большинство людей, которых принуждали думать в заданном великим режиссером направлении. Куйбышев, как никто иной, старательно ассистировал Сталину в утверждении провозглашенной вождем непреложной по тем временам истины. Чем успешнее будет продвигаться дело социалистического строительства, тем больше накал классовой борьбы. Не кто иной, как Николай Иванович Бухарин, еще в 1929 году открыто критиковавший пресловутую теорию обострения классовой борьбы, говорил, что ее наметил товарищ Сталин, а особенно развил и «гениально» углубил товарищ Куйбышев. Вот почему, когда 26 января в газетах появилось правительственное сообщение о причине скоропостижной смерти Куйбышева, это было полнейшей неожиданностью. Диагноз — склероз сердца — не укладывался своей обыденностью в воспаленное постоянными призывами к бдительности воображение. Уж очень непривычно: Куйбышев, гроза многих врагов партии, и рядовой сердечный приступ. Ни леденящих кровь подробностей мести, ни раскрытых заговоров, ни вероломства подосланных убийц, прикидывавшихся друзьями, ни хитроумно подстроенных ловушек. Все было настолько просто и буднично, что в это не хотели верить. Массовое сознание, подогреваемое сообщениями о раскрытии заговоров против кремлевских вождей, провала очередных террористических актов, официальным сообщением не удовлетворилось. Хотелось чего-то этакого.

И оно появилось. К вящему удовольствию пылкой части наших сограждан, которые, искренне поверив в массовый характер вредительства, воспылали вдруг неистребимым желанием обличать, клеймить, принимать резолюции с требованием смерти подлым псам — предателям рабочего класса. На старательно вспаханную и терпеливо обработанную почву сыпались семена, рассчитанные только на этот предварительно подготовленный слой, и он принял их, благодарно и удовлетворенно. Наконец-то вскрылась черная тайна злодейского умерщвления Валериана Владимировича. Не мог такой человек умереть своей смертью. Не дала бы преступная троцкистско-зиновьевско-бухаринская шайка. Правда пришла через три года. Оказывается, при содействии отпетых мерзавцев, гнусных отравителей, троцкистско-бухаринские бандиты уже давно, исподтишка, трусливо маскируясь, прикидываясь друзьями Куйбышева, разрушали его здоровье ядовитыми лекарствами. Они безжалостно терзали его и без того больные нервы, издерганные в царских тюрьмах и ссылках. Они с дьявольским хладнокровием надрывали его и без того измученное суровой тридцатилетней борьбой сердце. И, наконец, они влили яд в это могучее, пламенное сердце — и оно перестало биться и пылать.

Так коварно и подло расправились лютые враги советского народа с одним из благороднейших людей ленинско-сталинской эпохи. За что же уготована ему такая участь? Они отомстили ему за то, что он в течение тридцати лет был преданным боевым соратником великих Ленина и Сталина. Троцкистско-бухаринские изверги мстили ему за то, что он мешал им творить их гнусное, черное дело. Они мстили ему за то, что во времена царизма он непримиримо выступал против меньшевиков, эсеров, анархистов, против всех ликвидаторов и соглашателей, предававших интересы трудящихся. Они мстили ему за то, что он до конца своей доблестной жизни громил и уничтожал изменников, предателей, шпионов и диверсантов из троцкистско-бухаринской своры. И особенно озлоблен был кровавый пес фашизма Троцкий, которого Куйбышев беспощадно разоблачал вплоть до последних дней своей жизни. Жгучих слов великого, пламенного энтузиаста социалистической стройки, полных благородной веры в дело социализма и священного гнева против врагов народа, не мог забыть и простить заклятый из заклятых врагов народа злобно-мстительный Троцкий. И он подослал своих гнусных убийц.

Спрос рождает предложение. Какие аргументы требовались, такие тут же услужливо и подавались. Все-таки в тонком понимании инстинктов тех социальных слоев, которые чутко прислушивались к каждому слову из Кремля, Сталину не откажешь. Терминология, словарный состав тогдашней публицистики как нельзя лучше отражают состояние духа и психологию соавторов резолюций, коллективно принятых на заводских площадях, запруженных до отказа полуграмотной человеческой массой, которую распирает от сознания мощи своей темной силы. Но это, так сказать, философия вопроса. А какова конкретика? Весьма скупа. В книге П. Березова «В. В. Куйбышев. Краткий биографический очерк», изданной в 1938 году и являющейся первым документальным источником, где сказано об отравлении Куйбышева, деталей убийства практически нет. Валериан Владимирович погиб на боевом посту, говорится в книге, на том посту, который он не покидал до самого последнего момента, до последнего своего вздоха.

Его энергичное сердце остановилось внезапно. 25 января 1935 года он, по обыкновению, с утра занимался в своем рабочем кабинете. С 17 часов предстояло участвовать в работе VII Всесоюзного съезда Советов. Пренебрегая недомоганием, Валериан Владимирович занимался текущей работой, знакомился с очередными делами, принимал работников аппарата Совнаркома, выслушивал их доклады, диктовал им телеграммы, подписывал документы. Последними документами, подписанными им, были два постановления. Первое — об отпуске средств Таджикской ССР для оказания помощи населению, пострадавшему от землетрясения, населению того края, который в 1920 году был освобожден Куйбышевым от белогвардейцев и интервентов; второе — об укреплении материальной базы пионерского лагеря «Артек».

Воспроизведем дословно то место, где говорится непосредственно о кончине. «Около двух часов дня, почувствовав усилившееся недомогание и крайнее переутомление, — пишет П. Березов, — Валериан Владимирович с трудом поднялся из-за рабочего стола.

— Придется сделать маленький перерыв. Я отдохну немного перед съездом, — сказал он и пошел к себе на квартиру.

А через полчаса смерть внезапно оборвала его жизнь…»

Судя по этим скупым сведениям и по тому, что в книге больше нигде не упоминается об обстоятельствах его кончины, кроме трех-четырех предложений общего характера во вступлении, можно предположить, что они дописаны уже к сверстанной книге, когда было объявлено об умерщвлении Куйбышева. Во всяком случае, следы влияния версии о насильственной смерти в концепции книги не прослеживаются, а приведенные фрагменты выпадают из ее общей канвы, не связаны развитием одной сюжетной линии, что объясняется, по-видимому, их более поздним происхождением. Написанную ранее книгу попросту осовременили, добавив несколько абзацев в начале и машинописную страницу в конце — прием весьма распространенный для общественно-политической литературы.

Мы уделяем этому внимание для того, чтобы убедиться, действительно ли вплоть до 1938 года версия о насильственном характере смерти Куйбышева не возникала? Изучив всю литературу, выпущенную о Куйбышеве до 1938 года, подшивки основных центральных газет за три года, прошедшие после его смерти, можно с полной уверенностью сказать, что отступлений от официальной версии, изложенной в правительственном сообщении от 26 января 1935 года, не обнаружено. Начиная с 1938 года находившиеся в производстве книги о Куйбышеве дополняются одной-единственной главой — о злодейском умерщвлении врагами народа.

Характерны, пожалуй, в этом отношении воспоминания сестры Куйбышева — Елены Владимировны. Небольшая книжица, готовившаяся Госполитиздатом к выпуску в 1938 году, заканчивалась главой «Последняя встреча». Елена Владимировна описывает в ней события накануне смерти брата. Она виделась с ним последний раз 23 января 1935 года.

Поздно вечером он собрался ехать к себе на дачу и звал с собой сестру. Она — не помнит по какой причине — не могла поехать к нему и стала собираться домой. Валериан и его жена, Ольга Андреевна, вышли проводить ее в переднюю.

Брат стоял на лестнице, ведущей в комнаты. Елена Владимировна уже спустилась с лестницы, чтобы одеться, и снизу смотрела на сильную, крепкую фигуру Валериана. Он оперся о перила, как бы желая подняться на руках. Лицо его было спокойно, глаза, как всегда, ласковые и веселые.

Надев боты и разогнувшись, сестра тяжело вздохнула.

— Что, у тебя болит сердце? — озабоченно спросил Валериан.

— Нет, оно у меня здоровое, — ответила она, — а что тебе сказал последний консилиум врачей? Как твое сердце?

Валериан выпрямился во весь рост — он показался еще могучее и сильнее — и, ударив себя ладонью руки по груди, сказал:

— Мое сердце? Это самое здоровое, что есть в моем организме.

Прервем на минуту воспоминания Елены Владимировны и заметим, что эта фраза станет ключевой в последующей литературе о Куйбышеве и будет звучать обвинением его отравителям. Именно эти слова о здоровом сердце, произнесенные за два дня до кончины, надолго посеют сомнения в правильности официального медицинского заключения, согласно которому смерть наступила в результате сердечного приступа от тромба.

Елена Владимировна пишет, что она поверила словам брата. Верила и его жена, Ольга Андреевна. Да и кто бы мог не поверить, видя перед собой этого великана с могучей грудью, с веселыми сияющими глазами, с приветливой, радостной улыбкой?

А через два дня произошла катастрофа. Валериана не стало. Его сердце перестало биться.

После смерти Валериана Владимировича у его родственников было тревожно на душе. Внезапная кончина не давала покоя. Интересный разговор состоялся у Елены Владимировны с находившимся в квартире брата доктором Левиным: почему так внезапно, так неожиданно отказалось работать сердце Валериана Владимировича?

— Неожиданности здесь нет, — ответил Левин, — напряженная, нервная работа Валериана Владимировича привела сердце в такое состояние, что катастрофа ожидалась ежедневно.

Смотрите, какие нейтральные формулировки в адрес доктора Левина: лечащим врачом он еще не называется, так, случайно находился в квартире брата. Пока еще в довольно корректной форме выражается уже въевшаяся в души и кровь людей подозрительность — в естественную смерть не верят, всюду чудятся происки заговорщиков и убийц.

Елена Владимировна нашла мужество даже упрекнуть себя в медицинском невежестве и плохой заботе о брате. «Как это мы не знали, что у Валериана больное сердце?» — с горечью спрашивает она себя и тут же вспоминает, что Левин разрешил ему работать, играть в волейбол, выступать на заседаниях. Более того, разрешил ехать в трудную, далекую командировку в Среднюю Азию.

По возвращении из командировки брат казался как бы подмененным. Еще на вокзале, встречая его, родственники заметили, что он бледен и невесел. Но все это объяснили тем, что поездка утомила его, что во время нее он болел ангиной с большой температурой и все-таки продолжал работать.

Итак, выясняется немаловажная деталь: в командировке в Среднюю Азию Куйбышев заболел ангиной. Коварное влияние этой кажущейся неопасной болезни на сердце общеизвестно.

Недомогание давало о себе знать и после возвращения в Москву. Валериан часто задумывался, ложился то на кушетку, то просто клал голову на стол. Этого с ним никогда раньше не бывало. Елена Владимировна как-то раз застала его дома в халате. Это тоже было необычно для вечно делового брата. Он всегда был подтянут, всегда в работе.

— Простуда, маленькое повышение температуры, усталость, — объяснял он сестре свое состояние. — Мне Левин разрешил даже выходить и работать, все это пустяк, все скоро пройдет.

Но чувствовалось, что он прислушивается к чему-то. Елене Владимировне теперь все ясно и понятно. Он прислушивался к своему «совершенно здоровому сердцу» и, вероятно, удивлялся, что оно его обманывает. Но родственникам он этого не говорил, не желая их огорчать. Потому 23 января и сказал, что его сердце — самое здоровое, что есть в его организме.

Этими словами, судя по всему, и должны были закончиться воспоминания Елены Владимировны. Потому что появившееся неожиданно продолжение имело совершенно иную тональность. О его конъюнктурном происхождении свидетельствует уже само название «Мой брат пал от руки врагов народа», крикливое, резко диссонирующее с заголовками предыдущих глав, отличающихся мягкостью, лиризмом, налетом сентиментальности и грусти.

«В зале суда 2 марта 1938 года я увидела их всех, — читаем будто в газетном репортаже, сварганенном лихим репортером по заказу сверху. — Вот они, убийцы! Это они убили товарищей Кирова, Куйбышева, Менжинского, Горького и его сына. Оказывается, они еще в самом начале Октябрьской революции, в 1918 году, готовили покушение на товарищей Ленина, Сталина и Свердлова. Это они послали эсерку Каплан убить Ленина; это они дали ей в руки револьвер с отравленными пулями.

На скамье подсудимых сидели кровавые псы фашизма, шпионы, диверсанты, убийцы, предатели Родины.

Вот Левин. Он монотонно и спокойно, словно читая лекцию, рассказывает суду, как он умертвил Менжинского, Куйбышева, Горького и его сына. Он рассказывает, как его задаривал и подкупал Ягода, снабжая цветами, французским вином, дачей, разрешая беспошлинный провоз вещей из-за границы. Ягода подговорил его отравить сначала сына Горького, потом самого Горького и Менжинского, а затем Куйбышева…

Он стал неправильно лечить тех, кого ему было поручено убить. Он давал такие лекарства, которые разрушали здоровье. Он привлек к себе на помощь и других убийц: профессора Плетнева, доктора Казакова, секретаря Куйбышева — бандита и убийцу Максимова.

Максимов говорил на суде, что он получил распоряжение от лидеров антисоветского «правотроцкистского блока», а также лично от Ягоды и Енукидзе следить за здоровьем Куйбышева; он знал, что Левин и Плетнев уже делают все, чтобы разрушить здоровье Куйбышева. А ему, Максимову, оставалось, если Куйбышеву станет плохо, замедлить врачебную помощь, а если и звать на помощь, то только Левина или Плетнева.

Максимов так и сделал. И вот 25 января 1935 года, видя смертельно бледного Куйбышева, отпустил его одного домой, вместо того, чтобы уложить здесь же в кабинете и позвать скорую медицинскую помощь. Он знал, что приближается приступ грудной жабы, и он не торопился с вызовом врачей.

Валериан был очень тепло одет. На нем была меховая тужурка, теплые сапоги и галоши. Для сердца была большая нагрузка пройти по всему кремлевскому двору, подняться на третий этаж.

А Максимов послал поручение искать Левина, несмотря на то, что в первом этаже дома, где жил Валериан Владимирович, в том же подъезде находилась амбулатория, где всегда дежурили врач и сестра.

Валериан, обливаясь потом и еле держась на ногах, поднялся на третий этаж, в свою квартиру, и в валенках и меховой куртке прошел прямо в свой кабинет.

— Никогда Валериан Владимирович даже в коридор не входил в галошах, а тут вдруг в кабинет… — рассказывала работница.

Валериан сам взял из соседней комнаты с кровати подушку и плед, снял через голову суконную гимнастерку и, не повесив ее, как обычно, бросил на стул, снял валенки и лег в брюках на кушетку, закрывшись пледом.

Работнице он сказал, что хочет отдохнуть, ничего ему не надо, что у него что-то нехорошо с сердцем и что порученец поехал за доктором. Просил ее зайти к нему через десять минут…

Работница позвонила Максимову, что Валериану Владимировичу очень плохо. Максимов сейчас же позвонил Енукидзе и сказал ему, что, видимо, близок конец, что Куйбышеву очень плохо. Енукидзе успокоил его, чтобы он не волновался, не звал врачей, что все идет очень хорошо…

Через десять минут работница вошла в кабинет к Валериану Владимировичу и нашла его уже мертвым.

Прибежал Максимов. Несколько позднее приехал Левин. Заехал Ягода узнать, кто присутствовал при смерти Валериана Владимировича и, узнав, что Куйбышев был один, не вошел даже к нему в комнату, а сказал Максимову, чтобы тот не волновался, держался молодцом…

Все это я слышала на суде. Все это говорили подлые изверги-убийцы Левин, Плетнев и Максимов. Все это подтверждал своим замогильным голосом обер-бандит и убийца Ягода. Все это подтверждали лидеры антисоветского «правотроцкистского блока» фашистские бандиты Бухарин и Рыков.

Так был умерщвлен Валериан Владимирович Куйбышев, заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б), Председатель Комиссии советского контроля.

И вот на суде вижу его убийц…

… Я видела, с какой злобой и ненавистью все слушали последние лживые слова подсудимых. Гнев и злоба горели в глазах всех присутствовавших на суде.

Вот суд выносит приговор: высшая мера наказания — расстрел!

Вздох облегчения пронесся по залу».

После этого фрагмента следовало еще несколько абзацев, отбитых от основного текста «звездочками». Они носили личностный характер, но, поскольку касались общей боли, по-видимому, неоднозначно были восприняты кем-то из близких родственников, скорее всего, женой Куйбышева. Встреча с Ольгой Андреевной, скончавшейся несколько лет назад, подтвердила мои предположения. Действительно, вдова Куйбышева настояла, чтобы в последующие издания воспоминаний Елены Владимировны были внесены необходимые дополнения и уточнения. Сестра Куйбышева долго сопротивлялась, но настойчивым просьбам Ольги Андреевны все же уступила, и в следующем издании книги, вышедшей в 1941 году в Куйбышеве, появились детали, о включении которых требовала вдова умершего. Разницу в текстах легко обнаружить, выстроив их рядом.

Из воспоминаний Е. Куйбышевой 1938 года издания: «25 января 1935 г. на тревожный звонок по телефону я прибежала в Кремль, на квартиру брата. Первый, кого я встретила в коридоре, был Рыков. Он — вожак и подстрекатель подлых убийц — пришел посмотреть на свою жертву. По его директивам совершилось это убийство. И все-таки он пришел и даже печально опустил голову, желая показать, что он грустит. Подлый лгун! Презренный убийца!

Войдя в кабинет, я увидела Валериана, лежащего на кушетке без дыхания. Он был бледный, спокойный и не открыл своих ласковых глаз, не улыбнулся приветливо.

Около него сидела его жена, Ольга Андреевна. Она не плакала, а только удивленно смотрела на плотно закрытые глаза Валериана и гладила его большой лоб, совсем уже холодный.

Жизнь прекратилась…»

А вот как выглядит эта сцена в издании 1941 года: «Мне позвонили из квартиры брата. Я услышала тревожный голос: «Валериану очень плохо — приходи скорей!»

…Около Валериана на кушетке сидит Ольга Андреевна и гладит его большой, уже холодеющий лоб.

— Его убили? — шепотом, еле слышно спросила я.

Ольга Андреевна отрицательно покачала головой и тоже шепотом, точно боясь разбудить спящего, сказала:

— Умер от разрыва сердца.

Я сажусь на кушетке, у изголовья Валериана.

Он умер… Не верится, не хочется верить, что Валериана уже не будет с нами… Как это случилось? Почему перестало биться его сердце? Ведь еще несколько дней назад специальный консилиум врачей констатировал, что сердце Валериана здоровее всего его организма. Ему были даны, по словам врачей, какие-то «невинные лекарства», чтобы «укрепить» его нервную систему».

В беседе со мной Ольга Андреевна Куйбышева подтвердила, что изменения внесены по ее настоянию, ибо в первом издании было немало умолчаний и неточностей, которые искажали объективную картину случившегося. Она перечислила наиболее существенные, на ее взгляд, искажения, исправленные при переиздании книги. Во-первых, на скорее утвердительную, чем вопросительную интонацию догадки золовки «его убили?» Ольга Андреевна дала однозначно отрицательный ответ: умер от разрыва сердца. Во-вторых, не до конца воспроизведен разговор у изголовья брата с доктором Левиным. Елена Владимировна привела ответ только на первый вопрос. Помните, по поводу ее недоумения относительно причин внезапной остановки сердца Куйбышева доктор сказал: ничего неожиданного нет, напряженная нервная работа привела сердце в такое состояние, что катастрофы можно было ожидать каждую минуту. Золовка тогда спросила Левина, почему они не запретили ему работать? На что доктор ответил буквально следующее: как можно было Валериану Владимировичу запретить работать, когда он стремился к работе и никакие доводы со стороны врачей его не убеждали.

Это было сущей правдой. Не только Куйбышев, но и все тогдашние наркомы буквально изматывали себя многочасовой работой, принося ей в жертву даже праздники и выходные. В кабинетах сидели до утра, бодрствовали у телефона всю ночь — зная рабочий режим Сталина, мордовали бессонницей себя, своих замов, начальников главков и членов коллегий, а те руководителей рангом пониже: а вдруг зазвонит кремлевская вертушка? В отпуск тоже годами не ездили, и чаще всего не потому, что дела не отпускали — обстановка была такая, что длительным отсутствием тут же не преминут воспользоваться завистливые конкуренты. Нашепчут, наплетут, ошельмуют — и прощай, просторный кабинет! Постоянное присутствие возле хозяина позволяло владеть ситуацией, быть в курсе тонкой сети аппаратных интриг, своевременно разгадывать ходы соперников и парировать их.

Ольга Андреевна настояла и на включении еще нескольких важных эпизодов. В частности, в новое издание попала и такая сцена. Когда Куйбышев пришел с работы на свою квартиру, чтобы отдохнуть перед выступлением на съезде Советов, дома никого из близких не было. Жена находилась на службе. Работница вошла в кабинет, где прилег Куйбышев, и спросила, не нужно ли ему чего-нибудь. Валериан Владимирович последние дни пил молоко с боржомом, так как горло его все еще болело. «Нет, мне жидкого нельзя, я чувствую, что у меня плохо с сердцем, — сказал он работнице. — Зайдите ко мне через десять минут». Через десять минут, войдя в кабинет Куйбышева, она нашла его мертвым.

Итак, существенная деталь: горло у Куйбышева болело! Значит, ангина еще не прошла.

Громкий процесс по делу антисоветского «правотроцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного суда Союза ССР 2–13 марта 1938 года, призван был, по замыслу его вдохновителей, убедить народ в том, что правотроцкистские заговорщики Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский, Шарангович и другие видные деятели партии и государства, а также врачи Левин, Плетнев и Казаков, секретари Куйбышева и Горького Максимов и Крючков перешли к подготовке и совершению террористических актов против руководителей правительства и ВКП(б). Военная коллегия под председательством Ульриха вынесла приговор, согласно которому смерть В. Р. Менжинского, В. В. Куйбышева, А. М. Горького и его сына объявлялась «медицинскими убийствами». «Правотроцкистам» приписывалось и убийство Кирова. В обвинительном заключении утверждалось, что по решению руководителей «правотроцкистского блока» Ягода организовал методами вредительского лечения убийство В. В. Куйбышева, и что в совершении террористического акта против него непосредственное участие принимали врач Левин и бывший секретарь Куйбышева, участник подпольной организации правых с 1928 года Максимов-Диковский. По решению Военной коллегии Верховного суда врачи Левин, Казаков и секретарь Куйбышева Максимов были приговорены к высшей мере уголовного наказания — расстрелу, а доктор Плетнев, как не принимавший непосредственного активного участия в умерщвлении Куйбышева и Горького, хотя и содействовавший этому преступлению — к тюремному заключению на двадцать пять лет.

Полный текст стенографического отчета этого судебного процесса публиковался в основных центральных газетах в течение полумесяца. Полуграмотная страна, ничего, кроме примитивной советской прессы в жизни не читавшая, с жадностью набрасывалась на газетные столбцы, находила в отчетах признания подсудимых, что считалось главным доказательством вины, и полностью верила всему, что там было написано. Что поделать, основная масса уцелевшего в годы великих чисток населения не была знакома с римским правом, да и о таких юридических тонкостях, как презумпция невиновности, слышать от новых властей не приходилось. Зато черные тайны фашистских наймитов налицо, и раскрыты они славной советской разведкой под руководством сталинского наркома товарища Ежова.

Верила ли версии о медицинском убийстве Куйбышева Ольга Андреевна? По ее собственным словам, сначала и она поддалась всеобщему психозу идеологического кликушества, но по истечении некоторого времени здравый смысл взял верх. Кто-кто, а она хорошо знала своего мужа, его слабости и недостатки. Особенно тот порок, который тщательно скрывался, в итоге и приведший к неизбежной развязке. Но о нем немного попозже. Что могла она, слабая, больная женщина, против могущественного государства? Ей оставалось только молчать и ожидать лучших времен, когда к власти придут другие люди, когда можно будет смело говорить о трагедии поколения, принуждаемого государством ко лжи и лицемерию во имя Системы. В меру своих возможностей Ольга Андреевна добивалась воссоздания полной картины обстоятельств смерти Куйбышева, и иногда это удавалось, хотя и стоило неприятных сцен, слез, горьких упреков со стороны многочисленных родственников мужа. Она была его второй женой, дети были и от первого брака. Словом, никому не хотелось расставаться с красивой, подброшенной самой Системой легендой, которая, кроме ореола загадочности и таинственности, давала немало материальных благ.

Льву Григорьевичу Левину во время судебного процесса было 68 лет. Занимая должность старшего консультанта Медицинского управления Кремля, он лечил членов Политбюро и правительства, включая самого Сталина и его дочь Светлану. Привилегированное положение видного кремлевского врача, вхожего в семьи высшего руководства партии и государства, было предметом зависти многих его коллег. Теперь они потирали руки от злорадства, слушая страшные признания сломленного на допросах старого человека, еще недавно бывшего недосягаемым медицинским светилом, 42 года состоявшим членом терапевтического общества России.

Приведем отдельные фрагменты допроса Левина в суде, где он признался, как умертвлял Куйбышева (Левин обвинялся также в отравлении Менжинского, Горького и его сына Максима).

Л е в и н. Когда Ягода меня спросил, кого я мог бы еще наметить (к отравлению. — Н. З.), я ему сказал, что это можно осуществить по отношению к такому человеку, который часто болеет, который нуждается в частой медицинской помощи, к члену Политбюро Валериану Владимировичу Куйбышеву. Я могу привлечь Дмитрия Дмитриевича Плетнева, который знал Валериана Владимировича. Оба мы его знали лет двенадцать.

Плетнев его знал так же, как и я, оба мы его знали лет двенадцать, как больного. Я еще сказал о том, что в медицинских кругах в Москве все знают, что настроение Дмитрия Дмитриевича Плетнева антисоветское, он легче пойдет, чем кто-либо другой. Ягода сказал: «Хорошо, я поговорю сам. Вы предупредите Плетнева, что я вызову его сам и поговорю. Кроме того во всем, что касается Алексея Максимовича, Крючков может помочь, а в отношении Валериана Владимировича в курсе будет его секретарь Максимов».


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   25


База даних захищена авторським правом ©mediku.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка