Досье Николай Александрович Зенькович




Сторінка4/25
Дата конвертації16.04.2016
Розмір7.93 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

У антиказачьей идеи были авторы. Началом трагедии послужил какой-то секретный документ. Упоминания о нем содержатся в записках посланных на Дон коммунистов из Москвы, недоумевающих, что это за документ и от кого он исходил. В донесении члена РКП(б) из Замоскворецкого района М. В. Нестерова, командированного ВСНХ в 1919 году в Донскую область для организации совнархоза, говорится: «Я находился в станице Урюпинская, центре Хоперского округа… В ней не было Совета… Ревком, партийная организация также были не выборные, а назначенные сверху. Партийное бюро возглавлялось человеком, абсолютно не знающим быта казачества и… действующим, по его словам, по какой-то инструкции из центра, причем инструкция из центра понималась — как полное уничтожение казачества… Принцип был такой: «Чем больше вырежем, тем скорее утвердится Советская власть на Дону». Никакого разговора, только штык и винтовка…» Доступа к правде не было до самого последнего времени. Еще в 1988 году, например, писатель А. Знаменский, автор потрясающей книги «Красные дни», утверждал: «Была, оказывается, спецдиректива, разработанная в Донбюро С. Сырцовым, П. Блохиным-Свердлиным, А. Френкелем, А. Белобородовым и другими отъявленными троцкистами».

Действительно, директива Донбюро была, но в развитие той, которая поступила из центра в январе 1919 года. Журнал «Известия ЦК КПСС» опубликовал ее в шестой книжке за 1989 год — семьдесят лет спустя. Напомним основные положения этого страшного документа, озаглавленного как «Циркулярное письмо ЦК по отношению к казакам» и заканчивающегося словами «Центральный Комитет РКП». Письмо содержит указания партийным работникам от имени ЦК партии о характере их работы в казачьих регионах. Единственно правильной признается самая беспощадная борьба со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления.

Перед местными партийными организациями ставилась задача провести против богатых казаков массовый террор, истребив их поголовно. Такой же беспощадный массовый террор предписывалось применить ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. Предлагалось конфисковывать не только хлеб, но и все сельскохозяйственные продукты, определялись меры по уравниванию пришлых с казаками в земельном и во всех других отношениях. Казаки подлежали полному разоружению, право носить оружие получали только надежные элементы из иногородних. В казачьи станицы вводились вооруженные отряды вплоть до установления там полного порядка. Всем комиссарам, назначенным в казачьи поселения, предлагалось проявлять максимальную твердость и неуклонно проводить настоящие указания. В последнем, восьмом пункте письма говорилось: «Центральный Комитет постановляет провести через соответствующие советские учреждения обязательство Наркомзему разработать в спешном порядке фактические меры по массовому переселению бедноты на казачьи земли».

Циркулярное письмо породило чудовищное самоуправство со стороны членов Донбюро. Они не замедлили откликнуться на требование центра своей собственной, еще более жестокой директивой, о которой упоминал писатель А. Знаменский. Ее долго скрывали. Наконец увидела свет и она. Приведем ее полностью:

«В целях скорейшей ликвидации казачьей контрреволюции и предупреждения возможных восстаний, Донбюро предлагает провести через соответствующие советские учреждения следующее:

1. Во всех станицах, хуторах немедленно арестовать всех видных представителей данной станицы или хутора, пользующихся каким-либо авторитетом, хотя и не замешанных в контрреволюционных действиях, и отправить их, как заложников, в районный революционный трибунал.

2. При опубликовании о сдаче оружия объявить, что в случае обнаружения по истечении указанного срока у кого-либо оружия, будет расстрелян не только владелец оружия, но и несколько заложников.

3. В состав ревкома ни в коем случае не могут входить лица казачьего звания, не коммунисты.

4. Составить по станицам под ответственность ревкомов списки всех бежавших казаков, то же относится и к кулакам, всякого без исключения арестовывать и направлять в районные трибуналы, где должна быть применена высшая мера наказания».

«Круги» от директивы центра расходились все дальше и дальше, узаконивая насилие и репрессии. Они обрушивались уже не только на врагов, не только на белоказачьи части, но и на одну из движущих сил революции — крестьянство. В соответствии с приказом ревкома Южного фронта за подписями Ходоровского, Гиттиса, Плятта и других при каждом полку учреждался временный военно-полевой трибунал, который двигался вместе с наступавшими полками. Являясь органом расправы со всякими контрреволюционными элементами, не принадлежавшими к составу армии (т. е. с крестьянами), трибунал действовал по пути продвижения частей и в местах их расположения. Приказом четко определялся состав трибунала: политком полка, два члена и один кандидат из полковой парторганизации. Приговор трибунала обжалованию не подлежал. Опрос свидетелей мог иметь место в том случае, если трибунал находил это необходимым.

Дон онемел от ужаса. За Красной Армией шла другая армия — армия ревкомов, особых отделов, чрезвычайных комиссий, ревтрибуналов, и каждый из них был наделен правом расстреливать, казнить, резать. Ненависть к казачеству, якобы контрреволюционному с младенческих пеленок, огульно переносилась буквально на все население. Как будто казаки жили вне общества, не имели общенациональных связей с русским народом, а лишь творили безумное и беспросветное зло. Привязанные к своим куреням, снопам, телегам и пашне, они мешали осуществлению планетарных замыслов фанатичных вождей, раздувающих пламя мировой революции, в огне которого должны были исчезнуть целые народы.

Директива ЦК вызвала страх и растерянность: ведь еще совсем недавно СНК и ВЦИК РСФСР заверяли, что рядовые казаки и офицеры, добровольно перешедшие на сторону Советской власти, освобождаются от преследования и наказания, что никакого посягательства на весь многовековой уклад жизни донского казачества не будет. Напрасно член ЦК и РВС Южного фронта Г. Я. Сокольников в панике отбил телеграмму в Москву: «…Пункт первый директивы не может быть целиком принят ввиду массовой сдачи казаков полками, сотнями, отдельными группами». Только в ночь под Рождество, 25 декабря 1918 года, к Миронову перешли 18 казачьих полков, служивших у белых, и он гарантировал им жизнь. А теперь, согласно директиве, они подлежали расстрелу. Выходило так, что революция сама вкладывала в руки генералов козыри к восстанию казаков. А выступали казаки против Советской власти? Может, они выступали против тех, кто отнимал у них Советскую власть? Против насильственного, по-диктаторски грубого отстранения от сознательной гражданской активности? Ведь декретом Совнаркома от 1 июня 1918 года трудовому казачеству совместно и на равных правах с проживающими на казачьих землях трудовым крестьянством и рабочими предоставлялось право организации Советской власти — войсковых и областных, районных и окружных, станичных и хуторских Советов казачьих депутатов. Но это завоеванное право у казаков отняли, блокировали их, сковали руки назначенчеством, фальсифицированными ревкомами, каленым железом выжигая гласность, народное представительство.

Действительно, что оставалось делать казаку, объявленному вне закона и подлежащему беспощадному истреблению? Что оставалось делать ему, когда его курень передавался другому, а хозяйство захватывалось чужими людьми? Только сжигать свои станицы и хутора и с оружием в руках идти против тех, кто принес на Дон небывалую, страшную эпоху голода, разорения, эпидемий и смерти. Не было малого поселка, где бы не страдали казаки. Смущала ли кого-нибудь тактика истребления народа? Нет, ибо «перманентникам» гражданская война в стране представлялась лишь началом. Впереди мерещились 20–25 лет войны на мировой арене.

Уже не было в живых Свердлова, уже пленум ЦК РКП(б) отменил январскую директиву, а верные сподвижники Якова Михайловича, опьяненные успехами, рьяно продолжали намеченную им линию по умерщвлению миллионов казаков. 8 апреля 1919 года Донбюро, возглавляемое С. И. Сырцовым, впоследствии доросшим до поста Председателя Совнаркома РСФСР, а тогда двадцатишестилетним недоучившимся студентом из Петербурга, приняло еще одно постановление. «Насущная задача, — говорилось в нем, — полное, быстрое и решительное уничтожение казачества как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, распыление и обезвреживание рядового казачества и о формальной его ликвидации». Адскую машину истребления людей, запущенную Свердловым и работавшую на всю мощь, сразу остановить было не под силу даже Пленуму ЦК партии.

Имена исполнителей человеконенавистнической директивы разных уровней мы знаем. Среди членов Донбюро особо отметим фамилию Белобородова — она еще нам встретится в связи с кровавыми событиями в Екатеринбурге. Кроме Сырцова исследователь этой темы Евгений Лосев называет еще одного двадцатилетнего «студента» — Иону Эммануиловича Якира, сына кишиневского фармацевта, прибывшего на Дон после учебы в Базельском университете. Став членом РВС 8-й армии, он отдал приказ, согласно которому разрешались расстрел на месте всех имеющих оружие (какой казак без оружия) и даже «процентное уничтожение мужского населения». То есть при захвате станиц спускался план истребления мирных жителей. Никаких переговоров с восставшими Якир не разрешал — только полное уничтожение является гарантией прочности порядка.

Ну, а кому принадлежало авторство антиказачьей идеи? Кому нужно было так стравить людей, чтобы воронежские и тульские рабочие и крестьяне, одетые в красноармейские шинели, были брошены на истребление таких же тружеников Дона? Кто сочинял страшную директиву, принесшую столько бед и несчастий? Евгений Лосев дает однозначный ответ: Свердлов. «Конечно, в этой трагедии немалая вина лежит и на Троцком, — пишет он. — Но ведь крестным отцом расказачивания… был Я. М. Свердлов. Об этом красноречиво говорят документы — бесстрастные свидетели страшных событий. Свердлов был не только активнейшим «компаньоном» Троцкого, но и главным действующим лицом расказачивания. Да и можно ли допустить мысль, что Троцкий и Свердлов, в силу своего служебного положения, не обсуждали между собой этот вопрос? Наверняка обсуждали. Не могли не обсуждать! Один был председателем Реввоенсовета республики и наркомвоенмором, другой — председателем ВЦИК и руководителем Оргбюро ЦК РКП(б). Значит, в их руках была сосредоточена вся законодательная и исполнительная власть страны…

Миронов выступил против директивы ЦК РКП(б) от 29 января 1919 года, подписанной Свердловым. И нет никаких свидетельств, что этот документ предварительно обсуждался в Политбюро или согласовывался с казачьим отделом ВЦИК или с Лениным. И только сам Владимир Ильич приоткрывает завесу над этим обстоятельством: «В этой работе (Оргбюро ЦК) мы были вынуждены всецело полагаться… на тов. Свердлова, который сплошь и рядом единолично выносил решения». И еще: «…Крупнейшими отраслями работы (ВЦИК. — Н. З.)… целиком и единолично ведал Яков Михайлович».

Приведенные слова Ленина, по Лосеву, пишет в шестой книжке журнала «Родина» за 1990 год доктор исторических наук Александр Козлов из Ростова, служат неопровержимым доказательством злого умысла Свердлова против казачества. Однако, по мнению ростовского историка, ленинские слова, вырванные из общего контекста, не имеют ничего общего с тем смыслом, который вкладывал в них сам Ленин. Исследователь приводит фрагмент из речи, посвященной памяти Я. М. Свердлова, произнесенной Владимиром Ильичем на экстренном заседании ВЦИК 18 марта 1919 года. Очевидно, есть смысл воспроизвести этот фрагмент и нам, чтобы дать возможность читателям самим решить, кто прав.

Итак, цитируем Ленина: «Если нам удалось в течение более чем года вынести непомерные тяжести, которые падали на узкий круг беззаветных революционеров… то это только потому, что выдающееся место среди них занимал такой исключительный, талантливый организатор, как Яков Михайлович. Только ему удалось… выработать в себе замечательное чутье практика, замечательный талант организатора, тот безусловно непререкаемый авторитет, благодаря которому крупнейшими отраслями работы Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, которые под силу были лишь группе людей, — целиком и исключительно единолично ведал Яков Михайлович». Трудно не согласиться с Козловым — действительно, из этих слов только при большом желании и изрядной доле воображения можно предположить, что сам Владимир Ильич приоткрывает завесу над тем, как создавалась печально знаменитая директива.

Что же касается других аргументов А. Козлова, то они уязвимы. Ростовский историк никак не отреагировал на приведенные Е. Лосевым ленинские слова о том, что Свердлов сплошь и рядом единолично выносил решения. Кухню принятия этих решений мы подробно осветим несколько позже. А сейчас обратимся к его утверждению, что публикация в журнале «Известия ЦК КПСС» самого документа о расказачивании положила конец кривотолкам и откровенным спекуляциям: «Оказалось, он обсуждался 24 января на заседании Организационного бюро ЦК РКП(б) и значился в повестке дня шестым пунктом как «Циркулярное письмо ЦК по отношению к казакам». На этом основании автор делает вывод, что нет почвы считать документ продуктом единоличного творчества Свердлова. Хотя, делает он оговорку, это и не снимает с него ответственности как с руководителя высокого органа. Версия о Свердлове как авторе письма, продолжает А. Козлов, вероятно, берет начало от телеграфных лент. В конце каждой из них, содержавшей текст передаваемого документа, за кавычками стояла его фамилия. Но означала она не авторство, а подпись отправителя.

Но самый главный аргумент, конечно, — это то, что письмо обсуждалось на заседании Оргбюро ЦК. Значит, принималось коллегиально и учитывало мнения всех членов руководящего партийного органа?

Давайте проясним, сколько человек было тогда в Оргбюро и как проходили его заседания. Многие энциклопедии указывают дату создания Оргбюро — 16 января 1919 года. Из «Известий ЦК КПСС» узнаем, что в его состав входили Я. М. Свердлов, Н. Н. Крестинский, М. Ф. Владимирский. Итак — трое! Негусто. Да, был еще четвертый: заведующая Секретариатом ЦК К. Т. Новгородцева. Жена Якова Михайловича. Она вела протоколы заседаний Оргбюро, в том числе и того, от 24 января. Но вот незадача — протокол заседания Оргбюро от 22 января, где пофамильно названы все эти лица, журнал печатает, а относительно заседания 24 января сделано такое примечание: «В протоколе этого и ряда последующих заседаний Оргбюро присутствующие не указаны; текст циркулярного письма ЦК об отношении к казакам в протоколе Оргбюро отсутствует. В ЦПА ИМЛ имеется копия указанного циркулярного письма, которая приводится ниже».

Публицист Герман Назаров убежден, что директиву скорее всего составлял сам Свердлов. О том, что он лично писал циркулярные письма, отмечается во многих воспоминаниях. К этому заключению приводит вся логика событий. 16 января создается новый руководящий орган ЦК — Оргбюро, который возглавляет Свердлов. Кто-кто, а уж Яков Михайлович не подпустил бы к новому делу никого, сам постарался бы проявить усердие, особенно поначалу. Речь ведь идет фактически о первой неделе работы высокого партийного органа, созданного по предложению Ленина. Значит, узкая группа лиц, эти несколько человек (Свердлов, Крестинский, Владимирский, Новгородцева) собирались на квартире Свердлова и Новгородцевой, — с горечью восклицает Г. Назаров, — где и решали все «злободневные вопросы», одним из которых был вопрос о расказачивании — поголовном уничтожении казаков. Решались узкой группой лиц, которые и выдавали свои решения за решения ЦК. Увы, как это ни прискорбно, но факт остается фактом: в циркулярном письме от 24 января 1919 года, подписанном Свердловым, так и говорилось: «Центральный Комитет постановляет…» Хотя ЦК и отменил это циркулярное письмо в день смерти Свердлова, 16 марта, но эта отмена носила формальный характер. Письмо действовало весь 1919 год.

Утверждение Г. Назарова о том, что судьба донского казачества решалась узким кругом лиц, собравшихся на квартире Свердлова, не голословное. А как же Оргбюро, спросит непросвещенный читатель, оно ведь принимало циркулярное письмо. Разгадка проста: сей уважаемый партийный орган обычно собирался на квартире Свердлова и его жены, о чем она с гордостью поведала в своих воспоминаниях, литературную запись которых осуществил ее сын Андрей, не пожалевший живописных красок при описании своего счастливого детства в окружении заботливых родителей. В книге, побившей рекорд по переизданиям (четыре раза!) этого рода литературы, немало страниц уделено многочисленной родне Якова Михайловича. Сразу чувствуется, что в этой семье дорожили родственными связями, не давали им ослабнуть, помогали близким наладить домашний быт. Вот в такой же уютной, семейной обстановке, иногда на кухне, а чаще всего в домашнем кабинете Якова Михайловича и заседало Оргбюро. Приходили Крестинский с Владимирским, а у Якова Михайловича с Клавдией Тимофеевной уже и самовар готов. Мирно так, по-хорошему беседовали. Решали судьбы страны, миллионов людей.

Уму непостижимо! Полуграмотной, недалекой простушке Клавдии Тимофеевне до того нравилась ее новая роль, что даже после смерти мужа, примерно до ноября 1919 года, Оргбюро проводило свои заседания на ее кухне. Ведь она еще долгое время занимала пост заведующей Секретариатом ЦК, на который была назначена влиятельным и заботливым мужем. В кадрах Яков Михайлович действительно разбирался! «Мне не раз приходилось вести протоколы этих заседаний, — вспоминает гостеприимная хозяйка, — и я помню, как часто, обсуждая тот или иной вопрос, члены Оргбюро думали вслух, как поступил бы в данном случае Свердлов, и искали то решение, которое принял бы он».

Но не одни только панегирики слагались в адрес безвременно умершего Свердлова. С женой и сыном все ясно — они ближайшие родственники. Длительное время многих сдерживали лестные оценки Ленина, пока вдруг не обратили внимание на то, что они даны были в основном на траурных мероприятиях. Да и пост — Председатель ВЦИК, президент по-нынешнему — требовал соблюдения соответствующего протокола. Провожая в последний путь главу государства, не будешь же говорить о нем плохое. О мертвых либо хорошее, либо ничего. Ни в переписке Ленина, ни тем более в его крупных трудах дооктябрьского периода имя Свердлова не упоминается. Они впервые встретились лишь в апреле 1917 года. Неизвестно, что побудило Ленина внести предложение о замене Свердловым пробывшего одиннадцать дней на посту председателя ВЦИК Каменева. Каменева в партии знали больше, чем Свердлова. Но решение состоялось, и вчерашний боевик с четырьмя классами гимназии, нигде никогда не работавший, не имевший представления о науке управления, встал у руля огромного, разрушенного войной и потрясенного революцией государства и занял одно из ключевых мест в высшем эшелоне победившей партии.

Так ли уж все блестяще у него получалось, как это изображают в своих воспоминаниях записные мемуаристы Подвойский, дочь которого вышла замуж за сына Свердлова Андрея, братья Вениамин и Герман, сестры Сарра и Софья, дочь Вера, сын Андрей, жена? Кроме родственников, восторженно писали о нем Флаксерман и Эгон-Бессер, Гопнер и Драбкина, Станкина и Ярославский, тот же Мальков, на книге которого опять же красуется фамилия Андрея Свердлова — литературного записчика. Неужели не было попыток дать объективную оценку деловым качествам Председателя ВЦИК, назвать недостатки, наличие которых у себя не станет отрицать ни один здравомыслящий человек? Или слова, произнесенные оратором на могильном холме в потрясении от нелепой смерти в расцвете сил тридцатичетырехлетнего единомышленника, стали хрестоматийноопределяющими на вечные времена? А может, и вправду Свердлова не за что было критиковать, и он идеально справлялся со своими многотрудными обязанностями?

Оказывается, Якова Михайловича остракизму подвергали, да еще какому! Однако записные мемуаристы об этом вспоминать не любят. На VIII съезде партии, открывшемся в день похорон Свердлова, критики в его адрес было предостаточно. Во многих выступлениях с горечью отмечалось, что «у нас усиленным образом развивается покровительство близким людям, протекционизм, а параллельно — злоупотребления, взяточничество, партийными работниками чинятся явные безобразия» (Осинский), что «по волостям и уездам сидит масса партийных работников, ненавистных населению» (Волин), что «классовая борьба в деревне в виде создания комитетов бедноты (к появлению декретов о комбедах Яков Михайлович имел прямое отношение. — Н. З.) привела ко всякого рода злоупотреблениям и восстаниям» (Кураев).

Общую обеспокоенность отсутствием в партии демократических начал, подменой их единоличными, чаще всего поспешными, непродуманными решениями одного Свердлова наиболее полно выразил делегат от Московской губернской организации РКП(б) Н. Осинский. Выступая в прениях, он, в частности, сказал: «Надо поставить вопрос прямо. У нас было не коллегиальное, а единоличное решение вопросов. Организационная работа ЦК сводилась к деятельности одного товарища — Свердлова. На одном человеке держались все нити. Это было положение ненормальное. То же самое надо сказать и о политической работе ЦК. За этот период между съездами у нас не было товарищеского коллегиального обсуждения и решения. Мы должны это констатировать. Центральный Комитет, как коллегия, фактически не существовал». Вот так и пошло со времен Свердлова: «Центральный Комитет постановляет…», — комментирует это выступление Г. Назаров. Росчерком пера одного человека миллионы шли на эшафот. И все неукоснительно соблюдалось под страхом смерти.

В другом своем выступлении Н. Осинский отмечал и такую деталь: «Констатировалось неоднократно, что у нас организационная работа держалась на т. Свердлове. Ставилось в большую личную заслугу т. Свердлову, что он может в себе объять необъятное, но для партии это далеко не комплимент… Никакого руководства не было. Секретариата ЦК фактически не существовало…»

Как видим, для современников вовсе не были истиной в последней инстанции слова, рожденные искренним горем и произнесенные над гробом ближайшего сподвижника. Осинский ведь имел в виду ту часть ленинского выступления, в которой затрагивалась характеристика деятельности Свердлова. И — никакого священного трепета. Это уже после, спустя некоторое время, подобная выходка была бы объявлена святотатством со всеми вытекающими последствиями для выступающего.

Справедливость упреков Н. Осинского подтверждается воспоминаниями Б. З. Станкиной, бывшей работницы Секретариата ЦК под длинным заголовком: «О работе Секретариата ЦК РКП(б) (апрель 1918 — март 1919 гг.)». В 1958 году Бог весть какими путями они неожиданно появились в журнале «Исторический архив». Появились и вместе с третьим номером журнала исчезли в спецхране. Берта Захаровна поведала потомкам, как все это было: «В то время в Секретариате работали кроме Клавдии Тимофеевны Новгородцевой (Свердловой) и меня, только приступившей к работе, еще двое… Однако налаженной в современном понимании связи Секретариата с парторганизациями, в соответствии с новыми требованиями, еще не было… Отделов в Секретариате в то время не было. Работой Секретариата в целом руководил Я. М. Свердлов. Повседневное руководство работой осуществляла Клавдия Тимофеевна. Она ставила перед сотрудниками Секретариата конкретные задачи… Мне в помощь была привлечена Лиза Драбкина, молодой член партии… Раза три-четыре в течение года из Петрограда приезжала Елена Дмитриевна Стасова, и К. Т. Свердлова сообщала ей, как секретарю ЦК, о проделанной работе, делилась с ней опытом…»

Вот так-то. Ни много ни мало: технический работник делится опытом работы с секретарем ЦК! То есть снисходительно, с чувством превосходства просвещает слабо разбирающегося в партийных делах зеленого новичка. А как же! Именно здесь рождаются директивы, начинающиеся со слов: «Центральный Комитет постановляет…» К тому же, надо знать, чья жена технический работник. Все, что связано с именем ее влиятельного мужа, священно и неприкосновенно!

Об авторстве зловещей директивы, превратившей Дон в огромное братское кладбище, не утихают споры и по сей день. Публицист Федор Бирюков считает, например, что директива подготовлена была Донским бюро РКП(б) (С. Сырцов), командованием Южного фронта (И. Ходоровский), согласована с Реввоенсоветом (Л. Троцкий) и Оргбюро ЦК (Я. Свердлов). Другие исследователи столь же настойчиво доказывают, что директиву сочинил Свердлов. В конце концов, дело не в том, кто готовил проект циркулярного письма. Это мог сделать по поручению любой малозаметный работник аппарата. Дело в том, кому принадлежала антиказачья идея и кто рьяно проводил ее в жизнь.

К счастью, в архивах сохранилось немало документов, которые позволяют самим читателям сделать вывод, кто же был главным виновником геноцида на Дону. Приведем лишь некоторые из них, без каких-либо комментариев. В Центральном государственном архиве Министерства обороны автор этих строк обнаружил подписанное Свердловым сопроводительное письмо, которым предварялась рассылка злополучной директивы. Оно адресовано «всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах». «Необходимо, — говорится в нем, — учитывая опыт года гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость недопустимы.

В дальнейшем идут отдельные пункты, намечающие характер работы в казачьих районах. Этот циркуляр завтра же перешлю в политотдел с особым нарочным. Необходимо держать его в строжайшем секрете, сообщая только тем товарищам, которые будут нести работу непосредственно среди казаков.

Полагаю, что приведенная мною выдержка ясна и точно отвечает на все наши вопросы. Я. Свердлов».

Четвертого февраля командующий Южным фронтом И. Ходоровский посылает телеграмму Свердлову: «…Директиву ЦК получил и уже сообщили армиям. Для организованной борьбы с контрреволюцией и видах быстроты проведения необходимых мер, а также видах осторожности и наибольшей организованности мы признали необходимым при каждой войсковой части, занимающей станицу, организовать временный трибунал под председательством комиссара в составе двух членов ответственных партийных ячейки. Лица, у которых после объявленного срока будет найдено оружие, будут расстреливаться на месте. Вырабатывается и завтра будет готова и сообщена к руководству и исполнению армиями подобная инструкция по осуществлению директивы».

Инструкция, утвержденная реввоенсоветом Южного фронта 7 февраля 1919 года, отправлена на второй день: «Совершенно секретно. Лично в руки. Председателю ВЦИК т. Свердлову». Подпись И. Ходоровского. Не будем воспроизводить весь документ полностью, это заняло бы слишком много места. Скажем лишь, что инструкция вменяла в обязанность ревкомам и военно-полевым трибуналам расстреливать всех без исключения казаков, занимавших служебные должности по выборам или по назначению окружных и станичных атаманов, их помощников, урядников, судей и прочих, всех без исключения офицеров красновской армии, всех богатых и т. д. Наряду с мерами суровой расправы предусматривалось социально-экономическое обескровливание казаков путем беспощадных контрибуций и конфискаций, переселений иногородних на казачьи земли и в их жилища. 22 февраля Свердлов дает телеграмму Ходоровскому: «Линия ваша верна. Продолжайте в том же направлении».

Телеграммы и донесения о выполнении страшной директивы присылали почему-то одному Свердлову.

В Центральном партийном архиве обнаружилось немало тревожных писем от местных партийных работников, которые обращали внимание Свердлова на необходимость принятия самых экстренных мер для создания Советов по мере продвижения наших частей на Дону. Всякий час, когда округ или станица остается без гражданской власти, только при военной, может принести громадный вред, и этим опытом многие уже научены, — предупреждали с мест. Напрасно. На обороте одной из таких просьб Яков Михайлович собственноручно начертал: «Общее руководство работой поручается товарищам военсовета Южфронта. Никакого Донского исполкома. Никакого Донского правительства. Даны точные указания Ходоровскому, Мехоношину». Подобных резолюций — не менее десятка. Фактически один человек, никогда на Дону не бывавший, казачества не знавший, с маху накладывал резолюции, предопределявшие уничтожение целой группы населения. Ревкомовцы запрещали все: Пасху и колокольный звон, лампасы и Прощеное воскресенье, день поминовения усопших и другие казачьи праздники. В варварском упоении выдирали корни, на которых веками покоилась духовная культура донских казаков. Исчезали и они сами.

Расказачивание, причастность Свердлова к которому признают сегодня все историки, было первой и весьма успешной попыткой стирания национальной самобытности, нивелировки этно-исторических особенностей населявших Россию многокрасочных народов. Стремление к единообразию, проповедуемое Яковом Михайловичем и его ближайшими сподвижниками, тем же Голощекиным в Казахстане, могло бы превратить страну в обиталище, «местожительство» для временных, казенно перемещаемых жильцов как рабочей силы без роду без племени. В этом плане кровавая вакханалия на Дону не единственная. Свердлову предъявляют обвинение и в ударе, нанесенном по самой сердцевине народного достоинства, относя его к числу инициаторов разжигания гражданской войны. При этом ссылаются на то, что он и сам своих замыслов не скрывал.

Действительно, в одной из своих речей на заседании ВЦИК в 1918 году Свердлов сказал: «…Если в городах нам удалось практически убить нашу крупную буржуазию, то этого пока еще не можем сказать о деревне… Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая не так давно шла в городах, если нам удастся восстановить деревенскую бедноту против деревенской буржуазии, — только в том случае мы можем сказать, что мы и по отношению к деревне сделаем то, что смогли сделать для городов».

О какой Гражданской войне в городах говорит Яков Михайлович? Уж не о тех ли жестоких и бессмысленных, скорых и бессудных расправах, которые войдут в историю под названием красного террора? Термином, кстати, мы обязаны Якову Михайловичу, именно с его легкой руки вошло в обиход это жуткое словосочетание.

Да, речь идет о взаимном истреблении друг друга, о гибели самых здоровых сил страны, об уничтожении генофонда нации, сосредоточенного в городах. Идеи не побеждают приемами физического насилия, взывал со страниц «Новой жизни» А. М. Горький, напрасно в «Правде» сумасшедшие люди науськивают: бей буржуев, бей калединцев! Буржуи и калединцы — ведь это все те же солдаты-мужики, солдаты-рабочие, это их истребляют, и это они расстреливают красную гвардию. Нет яда более подлого, чем власть над людьми, мы должны помнить это, дабы власть не отравила нас, превратив в людоедов еще более мерзких, чем те, против которых мы всю жизнь боролись.

Больше всего возмущают Горького уличные кровавые расправы. В разряд врагов народа занесены, кроме юнкеров и старого офицерства, учителя, студенчество и всякая учащаяся молодежь. Напрасны призывы автора «Несвоевременных мыслей» к народным комиссарам предпринять что-то очень решительное, понять, что ответственность за кровь, проливаемую озверевшей улицей, падает и на них, и на класс, интересы которого они пытаются осуществить. Эта кровь грязнит знамена победившего пролетариата, ибо победители всегда были великодушны, она пачкает их честь, убивает их социальный идеализм.

А не идеалист ли он сам, разнесчастный буревестник? Вроде нет, видит, что на фабриках и заводах уже видны плоды бесшабашной демагогии людей, углубляющих революцию. Постепенно и там начинается злая борьба чернорабочих с рабочими квалифицированными, чернорабочие начинают утверждать, что слесари, токари, литейщики и т. д. суть «буржуи». Видит, что во время облав людей пристреливают на улицах, как бешеных волков, постепенно приучая к спокойному истреблению ближнего. Революция все углубляется во славу людей, производящих опыт над живым телом народа.

Кто же спровоцировал этот взрыв зоологических инстинктов? Если отрешиться от идеологических клише, почерпнутых из учебников по истории, и непредубежденным и спокойным взглядом посмотреть на события того времени, то выяснится, что массовый красный террор, к которому призывал Свердлов 5 сентября 1918 года, формально был вызван одним-единственным выстрелом. 30 августа Л. А. Канегиссер убил Моисея Соломоновича Урицкого, за что в тот же день был расстрелян без суда. Ситуация, в чем-то предвосхищающая убийство Кирова в Смольном. Как впоследствии Сталин использовал смерть своего сподвижника в политических целях, обвинив соперников в заговоре и убрав их таким образом с пути, так и Свердлов не преминул воспользоваться выстрелом в Урицкого, чтобы потопить в крови всех, кто критически оценивал деятельность народных комиссаров.

Выстрел Ф. Каплан в Ленина и его ранение на заводе Михельсона не вызвали такой реакции, как покушение на Урицкого. Выходившая в Петрограде «Красная газета» в номере за 31 августа поместила передовую статью «Кровь за кровь». Вот что в ней говорилось: «Мы сделаем сердца наши стальными… чтобы не проникли в них жалость, чтобы не дрогнули они при виде моря вражеской крови. И мы выпустим это море. Без пощады, без сострадания мы будем избивать врагов десятками, сотнями. Пусть их наберутся тысячи. Пусть они захлебнутся в собственной крови. Не стихийную, массовую резню мы им устроим. Организационно, планомерно, мы будем вытаскивать истинных буржуев-толстосумов и их подручных… Больше крови!» Весь номер пестрит заголовками типа «К стенке!», «Пуля в грудь каждому…», «К мести!», «Пора уничтожить врагов народа».

Что же это за личность такая — Моисей Соломонович Урицкий, смерть которой, кроме расстрела убийцы Канегиссера, вызвала гибель тысяч ни в чем не повинных горожан, уничтоженных без суда и следствия? Из некролога в «Красной газете» узнаем, что Моисей Соломонович — вождь пролетариата, который «в дни Октябрьского переворота и в течение девяти месяцев стоял в первых рядах бойцов». Что это значило для председателя Петроградской ЧК, можно судить по приведенным в «Красной газете» данным: Урицким было расстреляно более пяти тысяч русских офицеров, вернувшихся с фронтов Первой мировой войны. Относительно пребывания Моисея Соломоновича в вождях пролетариата уже известный нам публицист Г. Назаров замечает, что пролетариат был обманут, ему навязали «вождя Урицкого», который никогда вождем не был: сын купца, корреспондентик меньшевистской газетенки, эмигрант, год в большевистской партии и год борьбы против нее вместе с Троцким. Действительно, в газетном некрологе говорится: «…после февральской революции тов. Урицкий возвращается в Петроград и вступает в межрайонную организацию, куда вступили тов. Троцкий, Безработный, Иоффе и другие эмигранты-интернационалисты — не большевики». Тем не менее газета призывает пролетариат дать достойный ответ на убийство своего вождя и с завидной настойчивостью продолжает эту тему, публикуя в следующих номерах телеграммы с требованиями бить правых эсеров беспощадно, без жалости. Не нужно ни судов, ни трибуналов… Незачем гнаться за доказательствами… Достаточно одного подозрения… Пусть лучше пострадают невинные…

Глас «народа» не пропадает втуне. Созданный Свердловым еще в июле, сразу после убийства Володарского (Моисея Марковича Гольдштейна — без образования, прибывшего вместе с Троцким в мае 1917 года, ставшего большевиком за два месяца до Октября, наркома по вопросам печати, пропаганды и агитации, главного редактора «Красной газеты») Верховный революционный трибунал, куда, кстати, вошли люди из его «собственной среды», как однажды неосторожно высказался Яков Михайлович, приступил к кровавой бойне. Тысячи несчастных, абсолютно чуждых политической борьбе людей гибли под дулами матросских маузеров только за то, что на их ладонях не было мозолей, и это давало повод заподозрить их в принадлежности к буржуазии, которую надлежало полностью уничтожить. Принцип был один: раз образован — к стенке!

В пучине взаимоистребления, когда жертвы, включая и невинных, становились привычными, люди, поднимавшие оружие друг на друга, не знали сомнений. Каждый из них выглядел в глазах другого врагом, а значит, и смерть с обеих сторон считалась делом простым. Мудро ли мы поступаем, когда с высоты сегодняшнего дня, своих понятий о гуманизме, судим прошлое, предъявляем ему строгий счет?

Не знаю. Однако согласитесь: нельзя делать небывшим то, что было. Сегодня по-иному воспринимаются и обстоятельства, связанные с расстрелом царя, его жены, пятерых детей и еще четверых из прислуги.

Долгое время в Екатеринбурге самой большой достопримечательностью был пустырь, где до 1977 года стоял оштукатуренный особняк богатого купца Ипатьева. Сегодня его можно увидеть только на ностальгических почтовых открытках. «Последнее местопребывание царской семьи» — написано под фотографией.

В Ипатьевском доме на улице, которая в царской России называлась Вознесенским проспектом, в ночь на 17 июля 1918 года был загублен в вихре Гражданской войны глава династии Романовых. В Екатеринбург, за несколько недель до расстрела были эвакуированы из Тобольска Николай II с семьей. Здесь они надеялись получить разрешение на эмиграцию из России.

Еще до недавнего времени спорили историки, кто же приказал расстрелять царскую семью и их прислугу, обезобразить до неузнаваемости и отвезти в ближайшую шахту.

Свидетелей кровавой акции было достаточно. Трагическая ночь детально документирована. Но дальнейшие следы терялись во мгле. Где-то в болотах вблизи города погребены трупы, которые искали молодые свердловчане, интенсивно занимавшиеся делом убийства царя, его жены, четырех дочерей и больного наследника трона царевича Алексея.

В городе, где умер последний русский царь, просыпается русская совесть.

«Не кажется ли вам, что факт убийства семьи Романовых используется сейчас для обвинения большевиков не просто не в гуманности, а в кровожадности, для создания ореола святости вокруг царской семьи?» — спрашивает корреспондент у Олега Платонова, автора книги «Цареубийцы» и многочисленных публикаций о расстреле в Екатеринбурге.

Действительно, у некоторых это вызывает недоумение. Во время английской революции был же казнен король Карл I, но одной из значительных исторических фигур Англии считается не обезглавленный король, а вождь английской революции Оливер Кромвель. А взять Великую французскую революцию? Вроде как ни один из казненных монархов к лику святых тоже не причислялся. Да нередко и сами монархи ради престола (и не только) убивали и детей соперника, и друг друга.

Ореол святости царской семьи имеет иной характер, считает О. Платонов, поскольку у нее естественная природа. Царь и его семья были для русских не просто людьми, а высшими выразителями российской государственности, державности. Ореол святости царской семьи — это ореол высокой идеи Святой Руси, величайшие духовно-нравственные ценности которой мы находим в православной этике, русской иконе, труде как добродетели, взаимопомощи и самоуправлении русской общины и артели — в общем, в той структуре бытия, где духовно-нравственные ценности жизни преобладали над материальными, где целью жизни было не потребление, а преображение души. Злодейское убийство царской семьи рассматривается писателем как сознательное уничтожение тех начал, которые были и будут для русских людей всегда святы, хранятся вечно в родовом сознании, психологии народа и, быть может, закреплены в них генетически.

По мнению О. Платонова, до убийства (слово «казнь» здесь не подходит, ибо казнь совершается законно и по суду) царской семьи в России существовала большая вероятность установления конституционной монархии в том виде, в каком она существует в современной Англии или Японии. Во всяком случае, многие полагают, что не будь этого убийства, история России пошла бы иначе. Опросы населения показывают, что уже сегодня почти две трети наших соотечественников считают убийство царской семьи преступлением, которое нельзя оправдать. А две трети считают, что убийство спровоцировало Гражданскую войну, разрушило мораль. Как реальные политики, продолжает интервью автор «Цареубийц», тогдашние руководители Совнаркома и ВЦИК понимали, что их власть не носила законного характера, а была захвачена путем военного переворота, причем при условии довести страну до Учредительного собрания. Ведь недаром вплоть до начала 1918 года их правительство называлось Временным рабоче-крестьянским правительством. Первое заседание Учредительного собрания показало, что большевиков поддерживало не больше четверти населения, и тогда собрание было разогнано, а прилагательное «временное» исчезло из названия большевистского правительства. Вот тогда и встал вопрос об убийстве последних законных представителей государственной власти, и недаром первым был убит Михаил Романов, так как он отрекался от престола временно, до решения Учредительного собрания, и поэтому мог законно претендовать на власть. Следовательно, убийство царской семьи было организовано и исполнено людьми, патологически ненавидевшими Россию, ее святыни, считавшими, что русский народ живет не так, как надо жить, теми самыми, которые потом разрушали русские церкви, жгли русские иконы и книги.

До 1989–1990 годов в исторической литературе утверждалось, что приговор о расстреле царской семьи вынес президиум Уральского облсовета по своей собственной инициативе, без предварительного согласования с центром и тем более без его указания, центр был поставлен в известность об этом только после приведения приговора в исполнение. В доказательство цитировали телеграмму: «Председателю Совнаркома тов. Ленину, председателю ВЦИК тов. Свердлову. Из Екатеринбурга, у аппарата президиум обл. Совета рабоче-крестьянского правительства. Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия ЧК большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищение бывшего царя и его семьи (документы в наших руках), по постановлению президиума областного Совета в ночь на 16 июля расстрелян Николай Романов. Семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев, пытавшихся похитить его самого и его семью, и найденные компрометирующие документы будут опубликованы), президиум областного Совета, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях против русского народа. В ночь на 16 июля 1918 года приговор этот приведен в исполнение. Семья Романова, содержавшаяся вместе с ним под стражей, в интересах общественной безопасности эвакуирована из города Екатеринбурга. Президиум облсовета. Просим ваших санкций редакции данного документа. Документы заговора высылаются срочно курьером Совнаркому и ЦИК. Просим ответа экстренно. Ждем у аппарата…»

В этой телеграмме — все ложь. И дата расстрела (на самом деле — в ночь на 17 июля). И раскрытие большого белогвардейского заговора, якобы имевшего целью похищение царя (представленные в Совнарком и ЦИК документы оказались сфальсифицированными, роль белогвардейского офицера, вступившего в тайную переписку с царем, ловко сыграл умело подобранный чекист, сносно владевший французским языком, — Пинхус Лазаревич Войков). И эвакуация царской семьи (главный исполнитель ее убийства комендант Ипатьевского дома Я. Юровский оставил несколько страничек машинописного текста с описанием леденящих душу подробностей того, как в подвале докалывали штыками истекавших кровью детей).

Белобородов, Голощекин и другие члены президиума облсовета, поехавшие на телеграф для переговоров по прямому проводу с центром, качнулись к выползавшей из аппарата узкой ленте, на которой черточками и точками замаскировались чеканные, почти металлические звуки голоса Свердлова. Все облегченно вздохнули: Яков Михайлович не сомневался, что решение Уралсовета будет одобрено президиумом ВЦИК, который соберется сегодня же.

Так и произошло. Сообщение о расстреле последовало от центральной власти, которая сообщила всему миру успокоительную ложь о том, что расстрелян один Николай, его семья эвакуирована из города. До конца июля продолжались официальные переговоры об отъезде семьи убитого Николая II за границу. Дом Ипатьева охранялся по-прежнему, как будто там кто-то находился. В 20-х числах июля Голощекин в поезде на Петроград вел разговор о царской семье. И явно с намерением, чтобы его «подслушали», произнес такую фразу: «Теперь дело с царицей улажено». В том смысле, что она жива и находится в надежном месте. А в это время останки пятерых несчастных детей, обезображенных до неузнаваемости соляной кислотой, облитых бензином и потом сожженных, лежали на дне заброшенной шахты, заваленной землей и хворостом.

Ложь жила недолго. Занявшие Екатеринбург колчаковцы создали следственную комиссию. Бывший следователь по особо важным делам Омского суда Н. А. Соколов повел дело умело и быстро. Были найдены два кострища, в которых обнаружили обгоревший изумрудный крест, бриллиант, военную пряжку детского размера, корсетные планшетки, много пуговиц и крючков. Сличение с вещами, обнаруженными в Ипатьевском доме, показало: те же пряжки, те же пуговички, петли, крючки! Следствие установило: трупы были вывезены в район заброшенных шахт, раздеты, облиты бензином и соляной кислотой и сожжены.

Основываясь на допросах свидетелей, ушедший с остатками разбитых белогвардейских частей за границу Соколов в 1925 году выпустил в Берлине книгу «Убийство царской семьи», где подробно воссоздал более-менее полную картину расправы в подвале Ипатьевского дома и уничтожения следов за городом, в глинистых ямах, наполненных грязной водой. Эта книга, выпущенная в «самиздате», имела хождение и среди ограниченного круга наших сограждан. Описание чудовищной ночи вызывало отвращение, прочитанному не хотелось верить, тем более, что автором был враг революции, белоэмигрант.

В советской исторической литературе избегали подробностей, связанных с убийством последнего русского царя и его семьи. Для этого использовали туманную, но спасительную формулу: расстреляны по решению президиума Уралсовета в связи с приближающейся угрозой захвата города белыми. Более того, сам факт убийства всей царской семьи был признан только в середине двадцатых годов. До этого времени слухи внутри страны на данную тему расценивались как антисоветская пропаганда и преследовались вплоть до расстрела. Известен случай, когда в 1920 году по обвинению в клевете были расстреляны несколько эсеров — за распространение слухов об убийстве большевиками царской семьи. Предполагалось даже в случае открытия злодейства обвинить в нем левых эсеров и организовать судебный процесс.

Но вот сенсация: кинодраматург и писатель Эдвард Радзинский, давно занимающийся историей Николая II, неожиданно обнаружил таинственно исчезнувшие в 1940 году листки, написанные для знаменитого русского историка М. Н. Покровского руководителем расстрела последнего русского царя и его семьи Я. М. Юровским через два года после кровавой драмы в Екатеринбурге. В 1927 году Юровский, названный историками Мельгуновым «самым отпетым преступником», а Сиднеем Гибсом — «хладнокровным палачом», передал в Музей Революции маузер и кольт, из которых он добивал членов царской семьи, метавшихся по подвальной комнате Ипатьевского дома. В хранилище этого музея попали и машинописные странички с рассказом о чудовищном преступлении. В 1940 году при невыясненных обстоятельствах все бумаги Юровского и оба револьвера были изъяты. По мнению некоторых исследователей, готовилась гигантская мистификация. Событиям в Екатеринбурге предполагалось дать новую трактовку, согласно которой справедливый приговор в отношении кровавого царя привел в исполнение простой русский рабочий, пролетарий. И статиста на эту роль подыскали — русского Ермакова. Уж больно невыгодно было выставлять личность Юровского Янкеля Хаимовича, выходца из семьи сосланного за кражу в Сибирь.

Странички, написанные Янкелем Хаимовичем для историка Покровского, не только воссоздают жуткие подробности бесчеловечной расправы над пятью беззащитными детьми, на глазах которых убили их родителей, но и прямо указывают источники, откуда поступило указание об уничтожении царской семьи. Вот они, эти строки: «16.7. была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Романовых. 16-го в шесть вечера Филипп Голощекин предписал привести приказ в исполнение. В 12 часов должна была приехать машина для отвоза трупов…»

Телеграмма пришла из Перми. Но ведь тогда пермские органы подчинялись Уралсовету, находившемуся в Екатеринбурге и, следовательно, не могли ему приказывать. Значит, приказ через Пермь шел из Москвы. От кого?

В 1988 году журнал «Урал» публикует каким-то чудом сохранившуюся рукопись В. В. Яковлева, которому была поручена уникальная по своей значимости политическая операция — перевозка бывшего царя и его семьи из Тобольска, в котором они находились с августа 1917 года, на Урал, в Екатеринбург. Яковлев был известным боевиком в революцию 1905–1907 годов, участвовал в нападениях на почтовые поезда, в которых перевозили ценности, крепко дружил со Свердловым. Именно ему, своему доверенному лицу, и поручил Яков Михайлович доставить царскую семью в Екатеринбург. С этой целью Яковлева срочно вызвали в Кремль, сформировали поезд специального назначения, придав ему автомобили и даже броневики. По всему пути следования от Москвы до Тюмени дали срочную телеграмму, предписывающую пропускать этот поезд вне всякой очереди и оказывать комиссару Яковлеву всяческое содействие. Яковлев справился с порученным ему нелегким делом, о чем председатель президиума Уралсовета Белобородов доложил телеграммой лично Свердлову. Это было в конце апреля 1918 года.

А 4 июля из Екатеринбурга в Москву по срочному вызову Якова Михайловича отбывает Голощекин. Назад он возвратился 12 июля. Смещается прежний комендант Ипатьевского дома Авдеев, который заменяется преданным и надежным Юровским. Янкель Хаимович сменяет значительную часть караула, во внутреннюю охрану вводит «интернационалистов» из числа бывших военнопленных, плохо знающих русский язык. Из посторонних лиц в дом допускается только Голощекин.

Почти неделю провели близкие друзья в приятных беседах. Все это время Голощекин жил на квартире Свердлова. Обсуждались варианты ликвидации царской семьи. В день возвращения из Москвы в здании Волжско-Камского банка заседал Уральский совет. Председательствовал Белобородов, когда-то служивший мальчиком на посылках у боевиков, возглавляемых Свердловым, пойманный ими на краже крупной суммы денег и расстрелянный в 1938 году соратниками. Уралсовет решает участь царя и его детей. Указание председателя ВЦИК исполнено — всех приговаривают к расстрелу.

Неоднократно нам жизнь доказывала, что все тайное непременно становится явным. Одной из сенсаций международного аукциона «Сотбис» стала вот эта адресованная секретарю Совнаркома Горбунову зашифрованная телеграмма от 17 июля 1918 года: «Москва, Кремль. Скажите Свердлову, всю семью постигла та же участь, что и ее главу. Официально семья погибнет в эвакуации». Телеграмма подписана Белобородовым. В 1990 году она воспроизведена журналом «Студенческий меридиан».

Точно так же, по нотам, были разыграны и остальные акты трагедии по уничтожению родственников царя. В течение двух недель всех их подвергли физическому истреблению, независимо от того, где они находились — в Москве, Петрограде, Перми, Екатеринбурге, Алапаевске. Учинив кровавые расправы, схоронили так, чтобы никто и никогда не нашел их останков. Все делалось одинаково, по одному сценарию.

Сотворив свое гнусное дело, убийцы, глядя на еще теплые трупы, начали грабеж. В Свердловском партархиве хранилась стенограмма встречи Юровского со старыми большевиками в 1934 году. Янкель Хаимович, в то время занимавший крупный пост в Москве (и это с его полутора классами образования), рассказывал, как после убийства царской семьи они, чтобы развлечься, надевали военные мундиры царя и весело маршировали. Много вещей и одежды было роздано родственникам подручных убийства. Некоей Голубевой, казначейше при исполкоме, Голощекин подарил пуховую подушку царицы и женские ботинки на пуговицах очень хорошей мягкой кожи. Не забыли и своих высоких покровителей в Москве. В белокаменную, кроме золота и бриллиантов, направили три вагона вещей царской семьи. В них потом блистали жены наркомов и члены их семей.

Тему причастности Свердлова к расстрелу царской семьи затрагивал и Троцкий. В его книге «Дневники и письма», вышедшей в 1990 году в Нью-Йорке, есть запись от 9 апреля 1935 года. «Белая печать, — пишет Лев Давидович, — когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись как будто к тому, что Уральский исполком, отрезанный от Москвы, действовал самостоятельно. Это не верно. Постановление было вынесено в Москве. Дело происходило в критический период Гражданской войны, когда я почти все время проводил на фронте, и мои воспоминания о деле царской семьи имеют отрывочный характер. Расскажу здесь, что помню.

В один из коротких наездов в Москву — думаю, что за несколько недель до казни Романовых, — я мимоходом заметил в Политбюро, что ввиду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования (крестьянская политика, рабочая, национальная, культурная, две войны и пр.); по радио (?) ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчеты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если бы было осуществимо. Но… времени может не хватить… Прений никаких не вышло, так как я на своем предложении не настаивал, поглощенный другими делами. Да и в Политбюро нас, помнится, было трое-четверо: Ленин, я, Свердлов… Каменева как будто не было. Ленин в тот период был настроен довольно сумрачно, не очень верил тому, что удастся построить армию… Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

— Да, а где царь?

— Кончено, — ответил он, — расстрелян.

— А семья где?

— И семья с ним.

— Все? — спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

— Все! — ответил Свердлов, — а что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

— А кто решал? — спросил я.

— Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.

Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразно, но и необходимо. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтобы запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель. В интеллигентских кругах партии, вероятно, были сомнения и покачивания головами. Но массы рабочих и солдат не сомневались ни минуты: никакого другого решения они не поняли бы и не приняли бы. Это Ленин хорошо чувствовал: способность думать и чувствовать за массу и с массой была ему в высшей мере свойственна, особенно на великих исторических поворотах…

В «Последних новостях» я читал, уже будучи за границей, описание расстрела, сожжения тел и пр. Что во всем этом верно, что вымышлено, не имею ни малейшего представления, так как никогда не интересовался тем, как произведена была казнь и, признаться, не понимаю этого интереса».

И следующая запись — от 10 апреля: «Сегодня во время прогулки в горы с Наташей (день почти летний) я обдумывал разговор с Лениным по поводу суда над царем. Возможно, что у Ленина, помимо соображения о времени («не успеем» довести большой процесс до конца, решающие события на фронте могут наступить раньше), было и другое соображение, касающееся царской семьи. В судебном порядке расправа над семьей была бы, конечно, невозможна. Царская семья была жертвой того принципа, который составляет ось монархии: династической наследственности».

В этой же книге, несколько позже, ссылаясь на мемуары Беседовского, Троцкий возлагает вину за цареубийство только на Свердлова. Правда, в сообщники ему дает Сталина.

В марте 1989 года исполнилось 70 лет со дня смерти Свердлова. Пожалуй, это единственный случай, когда ни один печатный орган не поместил ни одной строчки в честь в общем-то примечательной даты в большевистском революционном календаре. Не откликнулась даже газета «Правда», всегда отмечавшая подобные юбилеи. Вместо протокольно-хвалебных статей, перечислявших заслуги одного из видных большевистских деятелей, еще недавно считавшегося рыцарем без страха и упрека, на читателя обрушился поток шокирующих ниспровержений. Многие, и особенно молодежь, впервые узнали правду без купюр и умолчаний о семье Якова Михайловича, да и о его собственной жизни тоже. Тот набор биографических данных, дат, постов, которые предлагали книги о Якове Михайловиче, написанные женой, сыном и другими близкими родственниками, не давал полного представления о масштабе его личности, страдал субъективизмом и недосказанностью. В этом наборе героических деяний отсутствовали детали, и это обстоятельство больше всего вызывало неудовлетворенности и даже подозрений.

Цари не раздавали своим братьям с такой легкостью посты в государстве, как новые хозяева Кремля! Это в сердцах произнесенное замечание известного политолога А. Ципко как нельзя лучше подходит к Якову Михайловичу. Благодаря публикации в советской печати записок Б. Бажанова «Кремль, 20-е годы», стало известно кое-что о семейном клане Свердловых.

Яков Михайлович родился 22 мая 1885 года в Нижнем Новгороде. Отец — Мираим (по другим данным — Мовша, ибо в документах часто упоминается отчество Я. М. Свердлова — Мовшевич) Израилевич — был не ремесленником-гравером, как сообщается в книгах, а владельцем граверной мастерской. Фамилию отца сам Яков почему-то нигде не указывал.

Старший брат Якова, Зиновий, в результате каких-то сложных душевных процессов пришел к глубокому внутреннему кризису, порвал с революционными кругами (в граверной мастерской старика Свердлова изготовлялись фальшивые печати, по которым потом фабриковались подложные документы), и с семьей, и с иудаизмом. Отец его проклял торжественным еврейским ритуальным проклятием. Его усыновил Максим Горький, и Зиновий стал Зиновием Пешковым. Но, продолжая свой духовный путь, он отошел и от революционного окружения Горького, уехал во Францию и поступил в Иностранный легион для полного разрыва с прошлой жизнью. Когда через некоторое время пришло известие, что он потерял в боях руку, старик Свердлов страшно разволновался: «Какую руку?», и, когда оказалось, что правую, торжеству его не было предела: по формуле еврейского ритуального проклятия, когда отец проклинает сына, тот должен именно потерять правую руку. Зиновий Пешков стал французским гражданином, продолжал служить в армии и дошел до чина полного генерала. От семьи он отрекся полностью. Когда Бажанов, приехав во Францию, хотел сообщить ему новости о его братьях и сестре, живших в России, он ответил, что это не его семья и что он о них ничего знать не хочет.

Второй брат Якова, Вениамин, не питал склонности к революционной деятельности, предпочел эмигрировать в Америку и стал там собственником небольшого банка. Но когда произошла революция в России, Яков спешно затребовал брата. Вениамин ликвидировал свой банк и приехал в Петроград. Его-то, кстати, беспартийного, и предложил Ленину влиятельный братец на пост наркома путей сообщения. Наделав там всякой чепухи и окончательно запутавшись, он был вынужден уйти с этого поста. Но не пропал — братец толкнул его членом Президиума ВСНХ. В дальнейшем, без протекции Якова Михайловича, его карьера медленно, но верно пошла вниз, поскольку деловыми качествами, необходимыми для крупных государственных постов, он не обладал. Вениамин Свердлов женился на актрисе, отбывавшей ссылку вместе с его братом Яковом, которого предпочла в свое время, отвергнув мрачного и угрюмого Сталина. Вениамин погиб в 1937 году.

У четырех братьев Свердловых были сестры — Сарра и Софья. Софья вышла замуж за богатого человека Авербаха, жившего где-то на юге России. У Авербахов были сын и дочь. Сын Леопольд, очень способный и нахальный юноша, открыл в себе призвание руководить литературой и одно время через группу «напостовцев» осуществлял твердый чекистский контроль в литературных кругах. А опирался он при этом главным образом на родственную связь — его сестра Ида вышла замуж за небезызвестного Генриха Ягоду, руководителя ГПУ.

Ягода в своей карьере тоже немалым был обязан семейству Свердловых. Дело в том, что Ягода был вовсе не фармацевтом, как гласили слухи, которые он о себе распустил, а подмастерьем в граверной мастерской старика Свердлова. Правда, после некоторого периода работы Ягода решил, что пора обосноваться и самому. Он украл весь набор инструментов и с ним сбежал, правильно рассчитывая, что старик Свердлов предпочтет в полицию не обращаться, чтобы не всплыла на свет Божий его подпольная деятельность. Но открыть свое дело Ягоде не удалось, и через некоторое время он пришел к Свердлову с повинной головой. Старик его простил и принял на работу. Но через некоторое время Ягода, обнаруживая постоянство идей, снова украл все инструменты и сбежал.

После революции все это забылось. Ягода пленил Иду, племянницу главы государства, и это очень помогло его карьере — он стал вхож в кремлевские круги.

Во имя чего была разрушена страна, во имя чего в адских муках голода, гражданской войны, на фабриках смерти ЧК погибли миллионы россиян? Во имя того, чтобы брат Вениамин руководил железными дорогами, жена Клавдия — Секретариатом ЦК, сват Ягода получил власть над жизнью десятков миллионов, а сын шурина Леопольд Авербах вершил судьбами русской литературы?

Многие факты биографии Якова Михайловича, бравшиеся раньше на веру, сегодня подвергаются сомнению и не находят документального подтверждения. Некоторые исследователи считают спорной дату его вступления в партию, по-новому прочитывают страницы, связанные с дооктябрьским периодом, с пребыванием в тюрьмах и ссылках. Уже упоминаемый в этом очерке Олег Платонов, изучая уральские архивы, обнаружил дневник социал-демократа Н. А. Чердынцева, несколько лет просидевшего в екатеринбургской тюрьме. В дневнике он описывает встречи со Свердловым в 1908–1909 годах. Одна из неприятных сторон тюремной жизни — крысы. Социал-демократы для борьбы с ними создали дружину, которую возглавлял Яков Михайлович. Конечно, рассуждает Чердынцев, с крысами надо бороться, но зачем с бессмысленной жестокостью мучить крыс и наслаждаться этим.

Дружинники хватали крыс, кидали их в парашу, чтобы они там утонули, сапогами отталкивали крыс от краев, не давая им вылезти, и при этом от души смеялись. Другим развлечением дружинников было повешение крыс.

В тюрьме Свердлов вел себя как власть имущий, через него другие заключенные могли получать деньги и передачи. Люди Свердлова на воле держали с ним постоянную связь. «Да, у Свердлова были все основания изображать из себя персону, имеющую силу и волю везде, могущего карать и миловать, — пишет О. Платонов, — ибо он, говоря современным языком, руководил тайной организацией в буквальном смысле мафиозного типа, уральским кустом Боевой организации РСДРП… В своей «епархии» Свердлов был царь и бог… Как в классической мафии, были созданы несколько уровней посвящения в тайную организацию…»

Что же делали боевики Свердлова? Во-первых, совершали политические убийства полицейских, представителей власти, «черносотенцев», то есть всех неугодных лиц. Кинуть бомбу в квартиру, где за семейным столом сидел неугодный человек, было в порядке вещей. Некоторые специализировались на убийствах полицейских и их агентов. Полицейских убивали на постах, устраивали засады в их квартирах. Делали фиктивные доносы и убивали пришедших на обыск полицейских. Во время таких террористических актов гибло немало случайных людей, родственников и близких.

Особой стороной деятельности боевиков были грабежи, или, как их называли, «эксы», экспроприации. Грабили кассы, конторы, нападали на транспорт с деньгами. Бомб и патронов не жалели, случайные люди гибли десятками. Не случайно после Октября все представители династии Романовых были свезены на Урал. Именно здесь позиции Свердлова были наиболее прочными. Его «наместник» Голощекин регулярно курсировал между Екатеринбургом и квартирой Свердлова в Москве.

Свою лепту в создание нового образа Свердлова добавил Молотов. Вот как описывает Ф. Чуев разговор на эту тему с Вячеславом Михайловичем:

«— Ленин в день похорон сильно возвеличил Свердлова?

— Да, чересчур. Организатор, партийный, ничего такого он не оставил. Нет, ничего не оставил. Ни одной его статьи не помню.

— Про Кирова тоже говорят, что ничего не оставил.

— У Кирова было много статей и речей, — говорит Молотов. — Такие, как Свердлов, пораньше получились, а Киров — он на всем готовом. Свердлов невысокий, в кожанке, громовой голос, прямо черт знает как из такого маленького человека — такой чудовищный голос идет. Иерихонская труба! На собрании как заорет: «То-ва-ри-щи!» Все сразу, что такое? Замолкали. Для Ленина он был очень подходящий. Все знали, будет говорить то, что Ленин ему поручил. Организатор хороший. Пропагандист, но, главное, организатор, на больших собраниях — короткое выступление, поддержать дисциплину…

У Свердлова был брат, крестным отцом его был Горький, и фамилия — Пешков. Он уехал в Париж, ругал Советскую власть. Одно время был французским атташе в Японии. Я знаю семью Свердлова хорошо, жену Клавдию Тимофеевну, русская была.

— Отчего умер Свердлов, вы не помните?

— Он ездил в Харьков, по-моему, и простудился. Как это называется? «Испанка». Инфлуэнца. Теперь это слово не употребляется. Грипп.

— Разговор такой ходит, что на него где-то напали, избили, и он после этого умер.

— Возможно. Ленин очень жалел его и ценил. В организационной части он хорошо выполнял задания Ленина. Ленину это было важно. Далеко не заглядывал, не проявлял инициативу, но честный, партийный, преданный человек, чего мало для руководящего деятеля. Ленин перехвалил Свердлова — молодой все-таки умер, 34 года прожил. Да и критиковать его не за что».

Только через 53 года после смерти Свердлова впервые были опубликованы воспоминания П. С. Виноградской, скончавшейся в 1980 году. Полина Семеновна активная участница Октябрьской революции в Москве и Гражданской войны. Впоследствии работала в Моссовете, в аппарате ЦК РКП(б). Писательница. Среди работников, ехавших вместе со Свердловым в Харьков на III съезд КП(б)У и на съезд Советов Украины, была и она. Ей поручили секретарскую работу. Это была последняя поездка председателя ВЦИК.

В назначенный час специальный поезд, состоявший из трех вагонов, без звонков и свистков тихонько отошел от перрона и направился к Харькову.

Опустим описание пути, который начался 27 февраля, к тогдашней столице Украины. Шестого марта Свердлов выступил на Всеукраинском съезде Советов. Еще с утра распорядился дать телеграммы в Курск, Орел, Белгород, Тулу, Серпухов, в которых считал целесообразным встретиться с руководителями местных партийных комитетов и советских органов. В 21 час того же дня поезд председателя ВЦИК отбыл из Харькова на Москву.

На обратном пути, отмечает П. С. Виноградская, Яков Михайлович все время напряженно работал. Так, белгородцы приглашались к нему в вагон к двенадцати часам ночи, курянам отводилось время в пять часов утра. Всю ночь в пути — уже больным — работал Свердлов.

Мемуаристка полагает, что Свердлов простудился в Курске, еще по пути в Харьков. Произошло это следующим образом. Поездка была продолжительной, а с питанием в поезде дело обстояло более чем скромно. Не только горячей пищи не было в пути, но даже хлеба не хватало. Жена коменданта поезда Петерсона пекла какие-то лепешки из крупы. В это время в вагон зашел Я. Берзин (на одной из станций его вагон прицепили к поезду). Узнав, что Председатель ВЦИК сидит на голодном пайке, он сказал, что у него в вагоне оборудована кухня и есть настоящий горячий обед. Сопровождавшие уговорили Якова Михайловича пойти к Берзину поесть супу.

Когда на станции Курск он переходил в вагон Берзина, крестьяне, находившиеся случайно на перроне, узнали Свердлова. Они подошли, приветливо поздоровались с ним и просили заступиться за них перед местной властью, которая «обложила» их непосильной продразверсткой.

«Враждебная нам зарубежная пресса лживо писала тогда, что Якова Михайловича якобы убили в пути крестьяне, — пишет Полина Семеновна. — Мне кажется, что именно во время этой беседы он простудился. Переходя из вагона в вагон, он не надел как следует, а лишь накинул на плечи свое знаменитое «подбитое ветром» демисезонное пальто, между тем стояли еще морозы, было ветрено, на перроне Свердлов задержался: причем крестьяне, быстро изложив свою просьбу, намеревались уходить, однако Яков Михайлович сам удержал их. Он стал выспрашивать их о житье-бытье. На следующее утро я заметила, что Свердлов посапывает.

— Чувствую, вы простудились вчера, — сказала я ему.

Но он со свойственным ему юмором тут же отпарировал:

— Скажите, пожалуйста, какая чувствительная особа — простужен я, а чувствует она…»

Никаких свидетельств о том, что Свердлов обращался в Харькове за медицинской помощью, обнаружить не удалось. О простуде Председателя ВЦИК не упоминает ни один из оставивших воспоминания о встречах со Свердловым делегатов съезда партии или Советов Украины. А ведь сотни людей непосредственно общались с Яковом Михайловичем, слушали его выступления с трибуны, а также в партере, куда он спускался и подолгу, как свидетельствует Виноградская, беседовал с делегатами. Нет сведений о болезненном виде председателя ВЦИК и у руководства партийных и советских органов городов, через которые он возвращался из Харькова в Москву. Эта деталь наверняка бросилась бы в глаза многим. Отложился бы в памяти и поиск лекарств — в то время найти их можно было с огромным трудом.

Якову Михайловичу пришлось даже помитинговать. Имеется в виду обратный путь. Это произошло в Орле. По свидетельству П. С. Виноградской, когда поезд подошел к перрону, недалеко от станции происходило собрание железнодорожных рабочих. Товарищ Б. М. Волин, который был тогда председателем Орловского губисполкома, пришел к Свердлову просить его выступить на митинге… Пришла делегация от самих рабочих и заявила, что железнодорожники хотят слушать только Свердлова… Он был восторженно встречен рабочими, поделился с ними своими радостными думами о создании Третьего Коммунистического Интернационала (сообщение о нем было напечатано в газетах, когда поезд вышел из Харькова)… Вернулся Яков Михайлович совершенно охрипшим.

Виноградской показалось, что он «простудился». Так ли это все-таки? Отчего в этом месте мемуаристка испытала нечто вроде провала памяти? Что все-таки произошло во время его встречи с рабочими? Чем можно объяснить, что поезд со Свердловым прибыл в Москву только 11 марта? Да и привел бы Яков Михайлович, даже при его громком голосе, в восторг голодающих, бастующих рабочих своим рассказом о III Интернационале?

Эти и другие вопросы все чаще ставятся новым поколением молодых историков. Официальная версия о смерти, наступившей через пять дней после возвращения из Харькова вследствие испанки — тяжелой формы гриппа с осложнением на легкие — вызывает большие сомнения у многих исследователей.

В 1990 году публицист Герман Назаров в статье «О каких ошибках идет речь?» (журнал «Москва», № 7), давая биографическую справку о Я. М. Свердлове, высказался прямо и откровенно: «Умер 16 марта 1919 года в Москве в результате побоев, полученных им от рабочих железнодорожных мастерских города Орла, где он вздумал читать им лекции о III Интернационале». И назвал источник — книгу А. И. Дикого «Евреи в России и в СССР», изданную в Нью-Йорке в 1967 году.

С большим трудом удалось разыскать экземпляр этого издания. На странице 239 в разделе «Приложения» читаю: «…дядя Яша к тому времени уже помер не совсем натуральной смертью. На митинге в железнодорожных мастерских в Орле его довольно сильно побили товарищи рабочие».

Публикация называется: «Ленька и железный Генрих» (Леонид Авербах и Генрих Ягода) и имеет подзаголовок «Из воспоминаний детства». Ее автор — Георгий Александров. Друг и сверстник Иды, племянницы Якова Михайловича Свердлова, вышедшей замуж за «железного Генриха».


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25


База даних захищена авторським правом ©mediku.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка