Досье Николай Александрович Зенькович




Сторінка8/25
Дата конвертації16.04.2016
Розмір7.93 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   25
Приложение № 6: ИЗ ЗАКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из приказа командующего войсками Тамбовской губернии М. Н. Тухачевского № 0116 от 12 июня 1921 года

«Остатки разитых банд и отдельные бандиты, сбежавшие из деревень, где восстановлена советская власть, собираются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жителей.

Для немедленной очистки лесов п р и к а з ы в а ю:

Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами; точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось.

Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов и нужных специалистов…»

Из приказа полномочной комиссии ВЦИК № 171 от 11 июня 1921 года

«…Банда Антонова решительными действиями наших войск разбита, рассеяна и вылавливается поодиночке. Дабы окончательно искоренить все эсеровско-бандитские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям, полномочная комиссия ВЦИК приказывает:

Граждан, отказывающихся называть свое имя, расстреливать на месте без суда.

Объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых, в случае несдачи оружия.

В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье.

Семья, в которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество конфискуется, а старший работник в семье расстреливается без суда.

Семьи, укрывающие членов семей или имущество бандитов, — старшего работника таких семей расстреливать на месте без суда.

В случае бегства семьи бандита имущество его распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать.

Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно.

Председатель полномочной комиссии ВЦИК Антонов-Овсеенко

Командующий войсками Тухачевский

Председатель губисполкома Лавров

Секретарь Васильев

Приказ прочитать на сельских сходах».



Из письма Сталина Молотову от 9 августа 1925 года

(Написано в Сочи, где вождь был на отдыхе. «Тов. Молотов! Письмо прочти Бухарину» — говорится в начале.)

Как здоровье Фрунзе?

В какой обстановке убит Котовский. Жаль его, незаурядный был человек.

РЦХИДНИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2809

Приложение № 7: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из письма читателя А. Н. Донского автору книги

(Александр Николаевич Донской — доктор геолого-минералогических наук, ведущий научный сотрудник одного из киевских институтов.)

Об убийце Котовского. Мой отец — Донской Николай Александрович (умер в 1953 г.) в юности воевал в составе войск Котовского и поддерживал в дальнейшем отношения со своими боевыми товарищами.

По его словам, когда убийца Котовского вышел из тюрьмы (он сидел в г. Харькове), собралась группа котовцев, которые окружили его, а затем разошлись, оставив на земле задушенный труп. Дело замяли.

К. Бобров: «Я был трубачом у Котовского»

(Кирилл Владимирович Бобров — артист эстрады, конферансье. Родился в семье предводителя дворянского собрания в Екатернославе. Во время Гражданской войны служил у красных, которые расстреляли его отца. Мать со старшим братом остались за границей.)

Я стал беспризорным, шлялся по югу России. Мне сказали, что в Харькове есть детский приют, я пешком пошел туда и по дороге повстречался с бригадой Григория Ивановича Котовского. За конницей в фаэтоне ехала его жена. Она заметила меня, подобрала. Меня помыли, почистили и отправили в обоз. С этого и началась моя артистическая карьера.

Сначала я чистил картошку, потом меня решили сделать трубачом. Чтобы я не терзал людей своими упражнениями, меня отправляли с лошадьми в ночное. Одна из лошадей, когда я разучивал сигналы, подходила ко мне и начинала слушать. Звали ее Помидором. Когда я выучился трубить, Котовский сказал: «Т-тебе нужна лошадь». Я ответил, что лошадь уже нашел. Он распорядился: «Дайте Помидора т-трубачу».

С этого момента я уже был трубачом. Мне подогнали шинельку. Мне достали сапожки. Меня стали уважать.



(Из интервью журналу «Столица». 1992. № 15.)

Глава 5

«НОСАТОЕ» ДЕЛО

Веселые секретаришки. — Мотыльки слетаются на огонь. — Вверх по лестнице, ведущей вниз. — Невидимые схватки. — Чужой среди своих. — Таинственное письмо. — Две попытки бегства. — «Он не знал, что я знал…». — Всех оставил с носом.

Кто только не предлагал помощь маленькой Финляндии, когда на нее в конце 1939 года всей своей военной мощью обрушился огромный Советский Союз.

По всей Европе собирали материальные пожертвования. В Хельсинки нескончаемым потоком шли военные грузы, деньги, медикаменты, продовольствие. Начали прибывать первые интернациональные отряды добровольцев, сформированные в разных странах. Круглосуточно стучали телеграфные аппараты, принимавшие резолюции международных организаций и заявления частных лиц с осуждением советской агрессии и заверениями в моральной и материальной поддержке.

Все сколько-нибудь ценные предложения по военной части докладывались главнокомандующему вооруженными силами Финляндии маршалу Карлу Маннергейму. В один из декабрьских дней в папку для доклада была помещена необычная телеграмма из Парижа. Прочитав ее, министр поинтересовался, является ли лицо, подписавшее телеграмму, тем самым помощником Сталина, сбежавшим за границу, по поводу чего десять лет назад было много шума в европейской прессе? Маннергейму подтвердили — да, это тот самый человек.

Бывший помощник кремлевского диктатора предлагал маршалу Маннергейму план разгрома советских агрессоров. Для этого необходимо, чтобы ему разрешили возглавить поход попавших в финский плен красноармейцев на Москву. Сейчас их около тысячи, но не пройдет и месяца, как на его сторону перейдут не менее пятидесяти советских дивизий. Власть большевиков эфемерна, они разбегутся, как только войска под его командованием двинутся на Кремль.

Не дождавшись ответа на свою телеграмму, ее нетерпеливый автор примчался в Хельсинки!



* * *

Институт помощников крупных государственных деятелей всегда держится в тени. Широкой публике о нем мало что известно. И только опытный чиновный люд знает, сколь могущественны эти молчаливые, порой невзрачные личности, практически никогда не показывающиеся на людях, избегающие попадать в фото- и кинообъективы.

Секретариат любой высокопоставленной особы состоит из самых надежных и преданных лиц. Надо ли говорить о том, каким проверкам и перепроверкам подвергались те, кто попадал в секретариат Сталина.

Для большинства советских людей это таинственное учреждение ассоциировалось с именем Поскребышева, неотделимого от своего хозяина с 1928 по 1953 год. Известные помпезные киноэпопеи, созданные в брежневские времена, способствовали популяризации в массах образа человека в генеральской форме, перед которым трепетали министры и секретари обкомов, маршалы и дипломаты.

Появление на киноэкранах лакированного образа многолетнего сталинского помощника далекая от кремлевских интриг провинциальная номенклатура встретила с ликованием. Четверть века рядом с вождем! — ностальгически замирали от восторга в душных залах районных кинотеатров сокращенные с военной службы Хрущевым десятки тысяч пузатых майоров и полковников с четырехклассным образованием. «Перед там, где медаль!» — сказал какой-то остряк об этих оплывших жиром бездельниках.

Всякий, кто был рядом с их земным богом, тоже должен иметь божественное происхождение. Если бы замиравшие при виде Поскребышева отставники знали, в силу каких обстоятельств их кумир стал полубогом!

В начале двадцатых годов будущий полубог был обыкновенным рабочим экспедиции. Он паковал, грузил и рассылал тюки с журналом «Известия ЦК», который печатался в партийной типографии. О нем вспомнили в секретариате Сталина, когда вдруг выяснилось, что во время партийной дискуссии двадцать третьего года немалое число членов цековской ячейки, в которую входили почти полторы тысячи человек, разделяли взгляды оппозиции. Для оздоровления обстановки надо было в первую очередь переизбрать секретаря партячейки. Кого рекомендовать? Все состоявшие на учете партийцы — служащие. Кроме, конечно, Поскребышева. Он единственный рабочий. А РКП(б), как известно, партия рабочих. И в секретариате Сталина решают — Поскребышеву флаг в руки!

К их удивлению, кандидатура прошла на «ура». А начиналось все как бы с шутки.

Веселые сталинские секретари позабавились еще один раз. В двадцать шестом году секретарем ЦК был избран Станислав Косиор. Вопреки традиции, он приехал в Москву из Сибири без своих людей, даже без помощников. Этим он хотел показать, что абсолютно чужд групповщины и не намеревается вести собственные интриги. Кого подскажут взять в помощники, того и возьмет.

Косиор был маленького роста и лысый — точная копия Поскребышева. Вот смеху будет, если они создадут тандем. Трудно придумать более комичную пару. И озорные секретаришки рекомендуют Косиору в качестве помощника секретаря партячейки ЦК. Косиор согласился, и это стало новой ступенькой в карьере Поскребышева. Спустя два года он из секретариата Косиора перебрался в секретариат Сталина, а вскоре стал его помощником и заведующим особым сектором ЦК — на долгие восемнадцать лет. Его карьеру не прервал даже арест жены в тридцать седьмом — в молодости Поскребышев имел неосторожность жениться на родной сестре жены сына Троцкого. Преданный своему хозяину, Поскребышев обладал феноменальной памятью, помнил наизусть телефоны всех членов ЦК, наркомов и военных, был усидчив, отличался завидной работоспособностью, любил делопроизводство, знал, где искать тот или иной документ.

Впрочем, о достоинствах и недостатках Поскребышева известно достаточно много. Особенно часто — притом с симпатией — упоминали его в своих воспоминаниях полководцы Великой Отечественной войны. Куда меньше сказано о других работниках сталинского секретариата — тех самых озорниках, которые, будем надеяться, уже заинтриговали читателей. Попробуем рассказать об этих малоизвестных широкой публике людях хотя бы вкратце, иначе трудно будет понять мотивацию поступка главного героя нашего повествования, которая, безусловно, во многом формировалась окружавшей его средой.

Когда будущего кремлевского беглеца утвердили помощником генерального секретаря и секретарем Политбюро ЦК РКП(б), а это случилось 9 августа 1923 года, секретариатом Сталина руководил человек по фамилии Назаретян. К нему в подчинение и попал новичок.

Бесполезно в советское время было искать фамилию этого умного, воспитанного, мягкого и выдержанного армянина в книгах по истории КПСС. Она напрочь вычеркнута из всех источниковедческих трудов. А между прочим, всего три человека обращались к Сталину на «ты» и называли его «Коба», по старой партийной кличке. Амаяк Назаретян входил в число тройки, которая позволяла себе эту неслыханную вольность. Кроме него, на «ты» со Сталиным были Ворошилов и Орджоникидзе.

Фамильярность двух последних генсек терпел — все-таки они крупные фигуры. Ворошилов — член ЦК, командующий военным округом. Орджоникидзе — тоже член ЦК, первый секретарь Закавказского крайкома партии. А кто такой Назаретян? Секретарь Сталина. И обращается к своему хозяину на «ты». Мало ли что вместе вели революционную работу на Кавказе. Сталин все заметнее недовольно морщится, когда секретарь по давней привычке называет его Кобой. Но Назаретян не замечает, что эта деталь Сталину неприятна. Познавшему сладость власти генсеку хочется, чтобы на него смотрели, как на божество.

Наконец, Назаретян начинает ощущать, что в их личных отношениях появился холодок отчужденности. Встревоженный тем, что Сталин может отодвинуть его на задний план, а то и вовсе отделаться от него, Назаретян пытается вернуть прежнее доверительное отношение хозяина. И — с треском проваливается на остром желании угодить начальнику.

Сталин хотя и морщится недовольно, когда Назаретян называет его на «ты», но пока еще вполне ему доверяет. Генсека беспокоил ход дискуссии, развернувшейся в партии. Поступали сведения, что не все парторганизации разделяли точку зрения ЦК. Много было резолюций в пользу оппозиции.

И тогда Сталин придумал блестящий ход. Провинциальные парторганизации принимали свои решения вслепую, не зная общей картины результатов дискуссии в целом по стране. Если изо дня в день публиковать, скажем, в «Правде» сообщения определенной направленности об итогах дискуссии в разных регионах, то секретарь ячейки где-нибудь в Урюпинске перед подготовкой проекта резолюции не может не учитывать общую тенденцию. Видя из сообщений главного печатного органа партии, что ЦК выигрывает по всей линии, провинция станет более осторожной, более взвешенной и пойдет за Сталиным — то есть примкнет к арифметическому большинству.

И не надо посылать на места своих представителей. И, что немаловажно, — можно избежать упреков оппозиции в давлении на периферийные парторганизации. Внешне все выглядит респектабельно — никакого вмешательства в ход дискуссии, только ее правильное освещение в «Правде». Правильное? Ну, это зависит от человека, который формирует дискуссионный листок газеты. Если он стоит на позициях рабочего класса и беднейшего крестьянства — значит, предпочтение будет отдавать тем резолюциям, которые поддерживают ЦК. Если на позициях зажиточного крестьянства и гнилой интеллигенции — то преобладать будут мнения сторонников оппозиции.

Изложив свой план, Сталин испытующе посмотрел на Назаретяна. Тот понял замысел генсека.

— Коба, ты прав, — после недолгого раздумья сказал его главный помощник. — Идет драка и, рассказывая о ней, каждая сторона хочет подать себя в более выгодном свете. Объективности здесь нет и быть не может.

Генсека снова покоробило фамильярное «ты», но сообразительность помощника понравилась. Назаретян был умницей.

— Как ты посмотришь на то, если мы назначим тебя заведовать партийным отделом «Правды»? — в лоб спросил Сталин.

Назаретян скис, но когда Сталин добавил, что от обязанностей руководителя секретариатом не освобождается, а заведовать партотделом «Правды» будет по совместительству, на период проведения дискуссии, то выказал готовность немедленно приступить к исполнению новых обязанностей.

Решение Оргбюро ЦК состоялось в тот же день.

Однажды Назаретян перестарался. Несколько дней подряд в «Правду» поступали сводки о голосовании исключительно в пользу оппозиции. Публикации таких резолюций личный представитель генсека допустить не мог, и после некоторых колебаний он придал им противоположную направленность. В таком виде они и появились в газете. А чтобы хозяин оценил его преданность, прислал ему сводки о том, как проголосовали на самом деле.

Все бумаги, которые адресовались Сталину, проходили через его личного секретаря Мехлиса. Да, да, того самого Льва Захаровича Мехлиса, будущего главного редактора «Правды» и будущего начальника Главного политического управления Красной Армии и Военно-Морского Флота, будущего генерал-полковника и замнаркома обороны, будущего министра государственного контроля СССР. В двадцатые годы он начинал в секретариате Сталина.

И вдруг Мехлис, собираясь на доклад к Сталину, не обнаруживает на столе в своем кабинете сводок, присланных Назаретяном. Как раз тех самых, которые Назаретян переделал в пользу Сталина.

Их, к ужасу Мехлиса и Назаретяна, зачитывает на очередном заседании Политбюро Троцкий. Лев Давидович гневно швыряет злополучные листки на стол и требует расследования, обвиняя «Правду» в фальсификации хода дискуссии.

Сталин разделяет негодование Троцкого и обещает немедленно произвести тщательное расследование. Оно длится неделю. Выясняется, что представленные Назаретяном сводки похитил со стола Мехлиса и передал Троцкому его тайный сторонник Южак — работник сталинского секретариата, которого взял себе в помощь Мехлис. Южак информировал Троцкого обо всем, что видел и слышал в окружении Сталина.

— Пригрел змею! — в сердцах бросил генсек Мехлису, который не разглядел под маской простодушного, круглолицего и краснощекого молодого человека скрытого агента своего заклятого врага.

Мехлис не стал оправдываться, признав вину полностью и безоговорочно. Обжегшись на Южаке, он поспешил избавиться от второго своего сотрудника — Маховера. Маховер был управляющим делами ЦК комсомола, по возрасту уже не годился для работы с молодежью, и Мехлис, уступив чьим-то настоятельным рекомендациям, взял его к себе. Мехлис после скандала с Южаком сплавил Маховера в секретариат Орджоникидзе — подальше от Сталина.

Наверное, нет смысла говорить о дальнейшей судьбе Южака — она ясна без лишних слов. Впрочем это произошло значительно позже, в тридцатые годы. А тогда, в двадцать третьем, Сталин был еще не столь силен, чтобы принимать крутые меры. Он дипломатничает. На заседании Политбюро докладывает о результатах расследования. О Южаке — ни слова. Во всем виноват Назаретян, который уже понес наказание:

— Он отозван из партотдела «Правды» и удален из моего секретариата…

— На какой работе намереваетесь его использовать?

— Он поедет на Урал, председателем областной контрольной комиссии.

Генсек строг. Никакой потачки! Даже самым близким людям, с которыми делил тяготы подпольной работы. Провинился — отвечай.

Впрочем, Назаретян за собой вины не чувствует. Возвращенный через некоторое время с Урала в Москву, он будет занимать второстепенные должности в аппарате ЦКК и Комиссии советского контроля. Однажды в приватной беседе со старыми сослуживцами по сталинскому секретариату выскажет обиду на Сталина, который даже не попытался защитить его на том скандальном Политбюро, а наоборот, взвалил на него всю вину. А ведь он, Назаретян, действовал исключительно в интересах генсека, который сейчас знать его не желает, хотя многим ему обязан, в том числе и победой над оппозицией. Партотдел «Правды» тогда немало сделал, чтобы большинство партячеек перешло на сторону ЦК.

На другой день содержание этого разговора стало известно Сталину. В 1937 году оно стоило Назаретяну жизни.

Вся эта громкая история проходила на глазах героя нашего повествования. Попав в сталинский секретариат, он с любопытством присматривался к верным оруженосцам набиравшего силу вождя, пытался понять, кто надежнее, к кому прислониться.

Очень прочны позиции двадцатилетнего Мехлиса. Скандал с Южаком не повлиял на отношение Сталина к своему личному секретарю. Генсек по-прежнему уверен в его преданности. Случай с Южаком — досадное недоразумение. Мехлис со Сталиным с 1921 года, когда будущий генсек возглавлял Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции. Став генсеком, Сталин не захотел менять личного секретаря, которому было двадцать два года от роду, и потом не раскаивался в этом. Обжегшись на Южаке, Мехлис не давал больше поводов для упреков в пригревании змей ни на одном из своих высоких постов, которые он впоследствии занимал.

Возглавив «Правду» в переломный для Сталина 1930 год, Мехлис сделал все для того, чтобы задать тон в восхвалении великого и гениального вождя. При Мехлисе-редакторе без таких материалов не выходил ни один номер газеты. Установленная им традиция продолжалась вплоть до смерти Сталина.

Мехлис скончался зимой 1953 года, будучи заместителем Председателя Совета Министров и министром госконтроля СССР. Он был одним из двух помощников Сталина, в похоронах которых принимал участие вождь. И это несмотря на то, что в годы войны у них случилась крупная размолвка из-за неудачного Керченского наступления, в результате чего Мехлис был отстранен от должности и понижен в воинском звании.

Первым помощником, которого Сталин провожал в последний путь, был Иван Павлович Товстуха. Он скончался в 1935 году от туберкулеза.

Герой нашего рассказа пришел в секретариат Сталина как раз в то время, когда Товстуха был всецело поглощен выполнением одного весьма конфиденциального поручения своего шефа. Впрочем, конфиденциальный характер оно имело только для них двоих. Всем остальным было официально объявлено, что создается Институт Ленина для сбора его теоретического наследия и что возглавляет эту работу Товстуха — помощник Сталина.

До революции он был в эмиграции, жил за границей. В 1918 году Сталин, тогда нарком по делам национальностей, взял его к себе секретарем. В аппарат ЦК он перешел до того, как Сталин стал генсеком. В ЦК они встретились снова. В 1927 году Сталин сделал его своим главным помощником.

Товстуха слыл книжным червем, неистовым собирателем исторических источников. Любимым занятием этого высокого, сухощавого интеллигента было рытье в архивах, изучение газетных и журнальных подшивок. У него было одно из богатейших по тем временам собрание большевистской литературы — протоколы съездов и конференций, огромное количество брошюр, листовок, прокламаций. Поэтому решение Политбюро о назначении Товстухи руководителем всех работ по сбору ленинского наследия ни у кого не вызвало возражений.

И только Сталин с Товстухой знали, что в действительности кроется за требованием Политбюро от 26 ноября 1923 года ко всем членам партии, хранящим в своих личных или в учрежденческих архивах какие-либо записки, письма, резолюции и прочие материалы, написанные рукой Ленина, сдать их в Институт Ленина, который должен представлять единое хранилище всех рукописных материалов вождя. Для партийной массы это означает, что ЦК озабочен изучением творчества Ленина. Для Сталина это один из инструментов борьбы за власть.

Ленинские рукописи? Изумленный новичок, попавший на сталинскую политическую кухню, узнает, что черновики некоторых записок и писем Ленина начинены динамитом. И если собрать их вместе, это будет такой убийственный арсенал, что оппонентам в пору складывать оружие и каяться.

И в пору дореволюционной эмигрантской грызни, и во время революции и гражданской войны Ленину приходилось делать острые высказывания о видных большевиках. Многие его уничижительные суждения неизвестны широкой партийной массе, поскольку изложены были не в печатных статьях, а в личных письмах и записках, а после революции — в секретных правительственных бумагах в виде резолюций, отзывов, пометок. Чего там только нет!

Зиновьев и Каменев поддерживают Сталина, пока они вместе — против Троцкого. Да, Ленин в пылу полемики наговорил немало обидного в адрес Льва Давидовича. Достаточно огласить одну-две оценки — вот видите, что говорил о нем Ильич! — и песенка Троцкого спета.

Зиновьев и Каменев не подозревают, что после Троцкого наступит их черед. Педантичный Товстуха неделями не вылезает из архивов Политбюро, извлекая ленинские записки, тщательно сортирует их. Принимает старых большевиков, откликнувшихся на требование Политбюро. Они приносят уникальные документы. Товстуха раскладывает их по именам. Невыгодные для всех, кроме Сталина, записки и письма Ленина концентрируются у Товстухи. В любой момент он может представить Сталину ругательную ленинскую оценку в отношении любого видного члена большевистской верхушки. А это смертельный удар по его карьере.

Ближе сойдясь с Товстухой и поняв, чем он занимается, наш новичок назвал его секретарем по «полутемным» делам. Стало быть, существовал и по «темным»?

Секретарь Сталина по «темным» делам внешне всегда весел и дружелюбен. Он, как и все в сталинском секретариате, кроме «коломенской версты» Товстухи, маленького росточка, ходит зимой и летом в сапогах. Волосы у него черные, барашком. Зовут Гришей, фамилия Каннер. Начинал он с Мехлисом в секретариате Сталина в бытность того наркомом РКИ.

Сфера деятельности Каннера — безопасность, квартиры, автомобили, отпуска, лечебная комиссия. Он курирует управление делами ЦК, которым руководит бывший член коллегии ВЧК Ксенофонтов. У Каннера множество таинственных функций, о которых наш новичок узнает с течением времени. Однажды герой нашего повествования зашел в кабинет к Сталину и увидел его слушающим трубку какого-то неизвестного телефона, шнур от которого шел в ящик сталинского стола. Вождь подслушивал телефонные разговоры своих сподвижников. Аппаратуру, позволявшую включаться в любую телефонную линию, установил Григорий Каннер.

Новичок интуитивно его опасается, поддерживая с ним только деловые отношения. Секретарь по «темным» делам способен на многое. Он исчезнет бесследно в 1937 году.

В такую вот теплую компанию и попал герой нашего повествования. Когда он стал помощником Сталина, ему было двадцать три года. В аппарат ЦК он был принят, когда ему стукнуло двадцать два.

Борис Бажанов — ровесник века. Он родился в 1900 году в украинском городе Могилеве-Подольском. Февральская революция семнадцатого года застала его учеником седьмого класса гимназии.

Летом восемнадцатого он закончил последний, восьмой класс гимназии и той же осенью поступил в Киевский университет на физико-математический факультет.

На Украине тогда хозяйничали немцы. По условиям Брестского мира Германия получила свыше миллиона квадратных километров земель, что было больше ее собственной территории, 245,5 тонны золота контрибуции и обязательство советской России демобилизовать свою армию. Большевистская власть в Москве держалась на волоске. В Киеве Скоропадский, приведенный к власти немцами, каждый день ожидал сообщения о падении правительства Ленина.

И вдруг в ноябре в Германии вспыхнула революция. Кайзер был низложен. Немецкие войска начали покидать Украину.

Университет забурлил в ожидании грядущих перемен. Студент первого курса физмата Бажанов участия в митингах не принимал. Ему было всего восемнадцать лет, и политикой, в отличие от других сокурсников, он не увлекался. Борис приехал из далекой провинции с одной целью — учиться, и все три месяца корпел над учебниками. Парень он был способный, это заметили многие профессора.

И все же политики избежать не удалось, как он ни старался. Власти закрыли университет. Возмущенные студенты, протестуя против этого решения, устроили грандиозную манифестацию. Бажанов, недовольный прекращением занятий, вышел вместе со всеми на улицу. Демонстрацию организовали большевики, и хотя студент-первокурсник из глухого Могилева-Подольского в ту пору был далек от их платформы, волей случая оказался вместе с ними.

Вернувшись домой, недоучившийся студент некоторое время находился под опекой родителей. Могилев-Подольский находился в стороне от большой политики. Власть здесь оспаривали петлюровцы и большевики. После некоторых размышлений Бажанов вступил в коммунистическую партию. Случилось это летом 1919 года. Нашему герою было девятнадцать лет.

Представьте себе — в этом нежном возрасте юношу избрали секретарем уездной партийной организации. Большевики всегда опирались на ЧК — вооруженный отряд своей партии. Юному секретарю укома пришло указание из губернского центра — создать уездную чрезвычайную комиссию. Для организации практической помощи направлялась группа опытных чекистов.

Прибыв на место, посланцы губернской ЧК облюбовали для своего «офиса» добротный дом нотариуса Афеньева. Поскольку малосознательный нотариус сопротивлялся, его быстренько расстреляли, чтобы не мешал триумфальному шествию советской власти.

Бородатые чекисты в своих любимых кожаных куртках, кои рекомендовались к ношению самим центром — единственный вид одежды, в которой не плодятся вши, с тяжелыми «маузерами» на боку изумленно смотрели на разгневанного секретаря укома, укорявшего за бессмысленный расстрел старика Афеньева и грозившего заколотить досками их учреждение.

— Такая Чека нам не нужна! — восклицал юноша с горящим взором.

Чекисты явно забавлялись, глядя на негодующего секретаря укома.

— Я буду телеграфировать в центр! — с угрозой в голосе закричал Бажанов. — Я соберу организацию… Я… Я…

Партийная организация, которую собрал секретарь, колебалась.

— Мы должны принять постановление о закрытии Чека в нашем городе, — убеждал секретарь. — И отправить решение в губернский центр как основание для отзыва этих расстрельщиков.

— Не отзовут, — засомневалось собрание.

— Наверное, — согласился секретарь. — Но у нас власть меняется через каждые два-три месяца. Придут петлюровцы, скажут, что это мы выписали чекистов. А у нас — решение об их отзыве.

Сегодня трудно сказать, что же послужило первопричиной отзыва губернских чекистов из Могилева-Подольского. Возможно, сыграло свою роль решение укома и решительное осуждение им самоуправства людей в кожанках. А может, отзыва и не было. Вполне вероятно, что чекисты по своим каналам узнали о приближении петлюровцев и заблаговременно, за неделю до падения советской власти в Могилеве-Подольском, восвояси убрались из города.

Второй вариант наиболее близок к истине, но Бажанову предпочтительнее первый. Как же, уже тогда, в девятнадцатом, ему была неприемлема ЧК, и он, девятнадцатилетний секретарь укома, добился ее закрытия в своем городе. Это, мол, было ему зачтено спустя год, когда он, находясь в Виннице и заведуя там губернским отделом народного образования, получил известие о смерти родителей от сыпного тифа и поспешил в родной город. Он был в руках петлюровцев. Однако они не тронули секретаря укома, потому что местное население поручилось: он — «хороший коммунист», никому ничего плохого не сделавший и, более того, спасший город от чекистского террора.

Когда Бажанов сбежал за границу и опубликовал во французской печати свои первые разоблачительные статьи о кремлевских нравах в период захвата власти Сталиным, в Могилев-Подольский по указанию Ягоды была направлена специальная бригада ОГПУ, досконально изучившая всю подноготную перебежчика. В докладной записке на имя Ягоды говорилось, что, приехав на похороны родителей, Бажанов наводил справки относительно возможности поступления на службу к петлюровцам. В заслугу себе он ставил спасение города от бессудных расстрелов чекистов. Наивно-беспомощная резолюция собрания партийной ячейки выдавалась за принципиальную линию против всесилия ЧК.

Трудно сказать, насколько объективно подошла бригада ОГПУ к оценке этого эпизода из жизни знаменитого перебежчика. Перед бригадой стояла задача наскрести как можно больше компромата. Могилев-Подольский был маленьким уездным городишкой, в котором все знали всех, и деление на коммунистов и петлюровцев не носило столь жестких разграничительных линий, как это потом начали преподносить в литературе, сварганенной по методу социалистического реализма. Власть в городе менялась с калейдоскопической быстротой, а на ее притягивающий, манящий издалека жаркий огонь всегда слетаются ищущие удачи и приключений дерзновенные молодые люди.

Продержись петлюровцы еще какое-то время у власти, и кто знает, может, наш недоучившийся студент примкнул бы к ним. И мог бы, наверное, рассчитывать на неплохую карьеру, имея в кармане не такой уж мелкий козырь — требование о запрещении ЧК. Все остальное, включая секретарство в коммунистической ячейке, ему бы непременно простили. Девятнадцать лет, глухой провинциальный городишко, смутное время, политическая чехарда вокруг — попробуй разберись, за кем будущее.

Безупречная биография была далеко не у всех даже видных партийцев.

В свое время ярыми сторонниками Троцкого были Дзержинский, Андреев и другие видные большевики, переметнувшиеся потом к Сталину. Дзержинский готов был даже поднять ГПУ на защиту Троцкого. А Вышинский? Меньшевик, подписывал ордер на арест Ленина при Временном правительстве Керенского. Взяв сторону Сталина, сделал головокружительную карьеру. Эсер подполковник Егоров, будущий Маршал Советского Союза, требовавший на митинге летом семнадцатого года ареста немецкого шпиона Ленина, в 1905 году жестоко подавлял революционные выступления рабочих в Закавказье.

Что уж тогда говорить о рядовой партийной массе? Одни были «оскоромлены» пребыванием в партиях, которые из союзников большевиков превращались в их врагов, другие, проживая на национальных окраинах России, после свержения самодержавия связывали свою судьбу с лидерами национального движения, которых большевики затем объявляли буржуазными националистами.

В Гражданской войне победили большевики, и это определило дальнейшую жизнь Бориса Бажанова. Через месяц после того, как он похоронил родителей, петлюровцы были разбиты и покинули Могилев-Подольский. В городе установилась советская власть. Бажанов снова стал секретарем уездного комитета партии.

В ноябре 1920 года он приехал в Москву — учиться. Советско-польская война к тому времени закончилась, Врангель был выбит из Крыма. Чтобы выжить, многие примыкали к победителям.

Двадцатилетний Бажанов поступил в Московское высшее техническое училище, которое вскоре было названо именем Баумана. На втором курсе Бажанова избирают секретарем партячейки.

В январе 1922 года созревает решение прервать учебу и ехать на Украину. В Москве было голодно. Родители умерли, помощи ждать неоткуда. От постоянного недоедания кружилась голова.

В лаборатории количественного анализа познакомился с усидчивым, серьезным юношей. Оба увлеченно занимались наукой. Юношу звали Сашей. Фамилия у него была Володарский. Он являлся братом того самого Володарского — петроградского комиссара по делам печати, против которого летом 1918 года рабочий Сергеев совершил террористический акт. Это было громкое убийство, и когда Саша, знакомясь, называл свою фамилию, у него всегда спрашивали, не родственник ли он знаменитому Володарскому.

То ли в силу врожденной скромности, то ли из чувства осторожности Саша отвечал:

— Нет, что вы. Просто однофамилец.

Испытывая к нему искреннее расположение, Бажанов поделился с ним соображениями относительно возвращения на родину.

— Загнусь, Саша. Сдохну с голодухи.

Володарский внимательно посмотрел на Бажанова:

— А почему ты не делаешь, как я?

— Как?

Володарский рассказал, что полдня он учится, а полдня работает.



— Где? — спросил Бажанов. Он уже неоднократно пытался подыскать себе приработок, но безуспешно. Безработных в Москве была тьма, и он давно расстался с мечтой найти хоть какое-либо место.

— В ЦК партии, — ответил Володарский.

Изумленный второкурсник узнал, что в ЦК есть такие виды работы, которую можно брать на дом. Платят неплохо. И паек приличный. Кстати, аппарат ЦК сейчас сильно расширяется, так что возникла нужда в грамотных работниках.

— Попробуй, — посоветовал приятель.

Шел январь 1922 года. ЦК партии тогда еще не был могущественной организацией. Это уже новые поколения советских людей будут испытывать священный трепет перед аббревиатурой из двух букв. В двадцать втором году ЦК был обыкновенным учреждением, и на работу туда принимали по… заявлениям.

Именно это и предложил пришедшему к нему на прием студенту МВТУ Бажанову управляющий делами ЦК Ксенофонтов. Бывший член коллегии ВЧК, он производил первый отбор желающих работать в аппарате ЦК. Народу приходило немало — чиновный люд знал обо всех более-менее хлебных местах в Москве.

Ксенофонтов и его заместитель Бризановский, тоже чекист, тщательно изучали анкетные данные заявителей. Отбор был строгий. По Бажанову было принято положительное решение — немаловажную роль сыграло то, что он в прошлом являлся секретарем укома партии и в МВТУ возглавлял партийную ячейку.

Двадцатидвухлетнего студента приняли на работу в ведущее подразделение ЦК — орготдел, которым руководил Лазарь Моисеевич Каганович.

Через шестьдесят пять лет после того, как Бажанов появился в орготделе ЦК, его бывший заведующий Л. М. Каганович вспомнил своего работника.

В 1987 году Лазарь Моисеевич говорил поэту Феликсу Чуеву, собравшему монологи Кагановича в книгу «Так говорил Каганович»:

— Я знал Бажанова. Он у меня работал в орготделе ЦК, потом перешел в секретариат Сталина… Он пишет о себе: секретарь Политбюро. Это вранье. Технический секретарь, записывающий… В двадцать восьмом году бежал. Он троцкист, видимо, был. А потом стал белым. Способный парень был. Но жуликоватый…

Способный — это точно. Иначе вряд ли бы сделал в ЦК головокружительную карьеру. Впрочем, без второго качества — жуликоватости — это было бы невозможно.

Орготдел ЦК КПСС в пору пика своего могущества состоял не менее чем из двух сотен ответственных работников плюс около сотни технических. Это было самое крупное по численности подразделение ЦК. И самое влиятельное — ни один заведующий отделом ЦК не мог взять себе даже рядового работника без согласования с орготделом. В его номенклатуру входили десятки тысяч должностей партийного, государственного, военного, дипломатического, профсоюзного, комсомольского аппарата.

В 1922 году в орготделе работали всего пять рядовых сотрудников, которые маялись от безделья. Партия тогда еще ни за что не отвечала, и стиль ее малочисленного аппарата в центре ничем не отличался от любого бюрократического совучреждения. Все те же коридорные слухи о назначениях, перемещениях, реорганизациях.

Малозаметному новичку, совмещавшему учебу в МВТУ с технической работой в ЦК, которую он рассматривал как приработок, бешено повезло. Однажды в отделе проводилось совещание по вопросам советского строительства. Председательствовал Каганович.

Стенографисток в отделах ЦК тогда не было, и вести протоколы совещаний и собраний приходилось всем по очереди. Многие тяготились этой обязанностью и всячески ее избегали по причине малограмотности и устойчивого пролетарского отвращения ко всякой деятельности, связанной с письменными упражнениями. Эту функцию обычно возлагали на новичков.

Бажанова тут же дружно делегировали секретарствовать. Он сел за маленький столик сбоку от президиума и принялся усердно протоколировать выступления. Особенно тщательно записывал речь своего начальника Кагановича. Это сослужило ему хорошую службу.

Через несколько дней позвонили из журнала «Советское строительство».

— Товарищ Бажанов, — просил редактор, — выручайте. Нам очень нужна руководящая статья на тему советского строительства в свете положений выступления Лазаря Моисеевича на совещании в отделе. Писать он отказывается, говорит, нет времени, да и все сказал в своем выступлении. Говорят, вы вели протокол совещания. Не могли бы вы воспроизвести тезисы выступления товарища Кагановича и изложить их в статье за его подписью?

Бажанов сказал, что постарается помочь редакции.

Речь Кагановича была довольно толковой и умной, и придать ей форму журнальной статьи особого труда не составляло. Каганович прочел и восхитился. Сам он был человек малограмотный, не получивший никакого образования, но говорил хорошо. А вот с изложением на бумаге не получалось. Не любил держать перо в руке Лазарь Моисеевич.

Надо было видеть, как гордился он статьей, которую опубликовали в журнале. Это была его первая печатная работа, и он ее всем показывал.

Открыв в молодом работнике способность, которая отсутствовала у него самого и у других сотрудников отдела, Каганович приблизил Бажанова к себе. Теперь ни одно совещание не проходило без фигуры Бажанова за секретарским столиком. Каганович направлял своего протоколиста и на общецековские мероприятия. А когда в конце марта — начале апреля 1923 года проходил очередной съезд партии, подготовка стенограмм самых ответственных речей поручалась тоже ему. При записи выступлений делегатов стенографистки что-то могли не расслышать, что-то не успевали зафиксировать. Первые распечатки текста нередко содержат смысловые ошибки, искажения. Поэтому к каждому выступающему прикрепляется сотрудник аппарата ЦК, который помогает максимально приблизить стенограмму к произнесенной речи. Здесь немало нюансов, тонких оттенков, глубокомысленных намеков. С самыми сложными текстами поручают работать Бажанову.

К концу двадцать второго года его уже знает Молотов — второй секретарь ЦК. После того как Бажанов отличился в работе над текстом нового устава партии, его замечает и сам генсек — Сталин. Генсеку очень импонируют предложения сообразительного молодого человека, занимающего скромную должность секретаря комиссии по пересмотру устава, о расширении функций партийного аппарата, который может стать сильным оружием в борьбе за власть. У Троцкого — армия. Что можно ему противопоставить? Крепкий, спаянный железной дисциплиной, обладающий громадными властными полномочиями партийный аппарат, охватывающий всю страну и подчиняющийся центру. Ему подотчетны все — правительство, армия, ВЧК. Своего рода государство в государстве.

Сталин благосклонно принимает предложения Молотова и Кагановича о назначении Бажанова секретарем всевозможных комиссий ЦК. Генсек убедился в том, что Бажанов сберегает массу времени. Каганович, живой и умный, быстро схватывает суть вопроса, но литературным языком не владеет. Молотов тоже с большим трудом ищет нужные формулировки: предложений и поправок много, в спорах запутывается суть вопроса, начинается бесконечная возня с редактированием. Бажанов, как секретарь комиссий, находка для всех. Он умеет быстро и точно формулировать — качество, очень ценное для работников такого специфического учреждения, как секретариат органа политического руководства.

В отличие от аналогичного подразделения, которое в государственных структурах называется канцелярией, в ЦК секретариат выполняет несколько иные функции. И хотя это не тот Секретариат, который пишется с прописной буквы и который состоит из избранных на пленуме секретарей ЦК, у секретариата со строчной буквы тоже необъятная власть. И ореол секретности, таинственности.

Зарекомендовав себя с самой лучшей стороны на секретарской работе в различных цековских комиссиях, Бажанов получает доступ ко многим партийным секретам. В аппарате никто не удивляется, когда его назначают секретарем Оргбюро ЦК. Заслужил. Вхож.

В новые функции Бажанова входит секретарствование на заседаниях Оргбюро и Секретариата ЦК, а также на совещаниях заведующих отделами, которые готовят материалы для заседаний Секретариата, и на заседаниях различных комиссий. Кроме того, он руководит секретариатом (со строчной буквы) Оргбюро.

Секретариат Оргбюро состоит из десятка сотрудников, проверенных ВЧК и преданных партии. Они возмущаются, когда их по привычке называют работниками канцелярии. Многочисленные канцелярские служащие трудятся в наркоматах, Советах, исполкомах. Они располагают по вечерам свободным временем и могут иметь личную жизнь. Сотрудники секретариата Оргбюро — мученики, идейные бойцы, приносящие себя в жертву партии. Они не имеют личной жизни: начинают работу в восемь утра, наскоро обедают тут же в кабинетах и заканчивают трудовой день в час ночи. Объем работы колоссальный, а поскольку вся деятельность Оргбюро имеет секретный характер, для того, чтобы эти секреты были известны как можно меньшему числу лиц, штаты минимальны. Отсюда сильная перегруженность.

Но сладостное ощущение причастности к высшим секретам превыше всего. Оно побеждает все остальные человеческие чувства. И — осознание своей значимости. Скажем, вызывает с протоколами ЦКК Молотов. Он второй секретарь ЦК и председательствует на заседаниях Оргбюро, которое утверждает решения ЦКК о партвзысканиях. Работники секретариата обычно готовят проекты постановлений Оргбюро. Молотов смотрит протоколы, читает: «Тов. Иванова из партии исключить». Или: «Запретить т. Петрову в течение трех лет вести ответственную работу». Если ставит напротив этого решения «птичку», работник секретариата пишет: «По делу т. Сидорова предложить ЦКК пересмотреть ее решение от такого-то числа». В ЦКК получают протокол, звонят работнику секретариата: «А какое решение?» И маленький человек с чувством собственного превосходства сообщает, что написал Молотов на их протоколе. Бывало, что маленький человек, пользуясь удобным моментом, влиял на содержание резолюции, которую выносил Молотов.

Перед маленькими людьми из секретариата Оргбюро заискивали, с ними искали дружбы. Они очень много знали, и от них зависело немало.

Бажанов пришел туда как раз в тот момент, когда этот орган приобретал новые функции. Первое Оргбюро было создано в марте 1919 года после VIII съезда партии. В него входили Сталин, Белобородов, Серебряков, Стасова и Крестинский. Занималось оно организацией технического аппарата партии и некоторым распределением ее сил. С назначением Сталина генеральным секретарем ЦК Оргбюро стало его главным орудием для подбора своих людей и распространения своего влияния на местные партийные организации.

Председательствовал на заседаниях Оргбюро человек Сталина — Молотов. Он выполнял работу колоссальной важности для генсека — подбирал и распределял секретарей и других руководящих работников губернских, областных и краевых партийных организаций. Это чрезвычайно важно, так как именно эти люди будут обеспечивать Сталину большинство на предстоящих съездах партии. Троцкий, Зиновьев и Каменев витали в эмпиреях высокой политики, мудрствовали, теоретизировали, считая ниже своего достоинства погружаться в рутину мелких дел. Их важность они поймут тогда, когда уже будет поздно.

На глазах Бажанова создавалась мощная сила, с помощью которой Сталин приближал сладостный миг своей победы. Самые важные политические вопросы решало Политбюро. Менее важные, повседневные — Секретариат (с прописной буквы). Политбюро, как высшая инстанция, могло изменить или даже отменить решение Секретариата. Однако Сталин сделал так, что уже к 1928 году Секретариат держал всю власть в своих руках.

Это было потрясающе! Еще в 1918–1919 годах единственным секретарем ЦК, выполняющим чисто технические функции, была Стасова. Непродолжительное время ей помогала жена Свердлова Клавдия Новгородцева. Аппарата как такового не было — резолюции, воззвания сочинялись на кухне Свердлова его супругой. После смерти Свердлова в 1919 году в течение двух лет секретарями ЦК — полутехническими, полуответственными — были Серебряков и Крестинский. В марте 1921 года секретарем ЦК, уже имеющим название «ответственного», стал Молотов. Никакого влияния на жизнь партии эти люди не оказывали. Положение изменилось в апреле 1922 года, когда впервые были избраны сразу три секретаря ЦК: генеральным — Сталин, вторым — Молотов, и третьим — Михайлов, вскоре замененный Куйбышевым. Тогда и начал регулярно заседать Секретариат, вскоре подмявший под себя Оргбюро и Политбюро, которые стали послушными исполнителями приказаний Сталина.

Он сумел создать силу, которая пронизала всю страну по вертикали и горизонтали. Имя ее — партийный аппарат. В результате реальной властью обладал не тот, кто занимал крупнейший пост в иерархии, не нарком или член Политбюро, а тот, кто стоял ближе к Сталину. Его секретарь весил больше, чем руководитель ведомства. Вспомним, как перед Поскребышевым тряслись министры и маршалы, ученые и дипломаты.

Недаром в годы горбачевской гласности объектом номер один для нападок демократической общественности стал партийный аппарат. Заметьте, не государственный, не министерский, а именно аппарат партийных комитетов. В нем либералы видели преемников тех, с чьей помощью Сталин осуществил бескровный переворот и победил в борьбе за власть. Аппарату отомстили в августе 1991 года.

Неужели двадцатитрехлетний помощник Сталина, назначенный на эту должность 9 августа 1923 года с освобождением от прежних обязанностей секретаря Оргбюро, проработав три года в секретариате генсека, понял, что отмщение неотвратимо и что сила, с помощью которой Сталин фактически захватил власть, исторически обречена?

Если бы Бажанов дожил до роспуска КПСС и краха ее аппарата, он, наверное, написал бы, что возмездие зарождается уже в момент совершения несправедливого поступка.

Увы, кремлевский перебежчик скончался задолго до «закрытия» СССР. Последнее прижизненное издание его записок о пережитом вышло в 1980 году в Париже. Полвека, начиная с 1929 года, когда во французских газетах появились его первые статьи о службе в сталинском секретариате, Бажанов дополнял и расширял свои воспоминания. Однако ни в одном издании, включая и самое полное, прямо не говорится о том, что он на ходу соскочил со сталинского поезда, поняв: эту поездную бригаду ожидает незавидная участь. Хотя всем своим описанием кремлевских нравов подводит именно к этой мысли.

Без понимания скрытой сути шедшей среди кремлевской верхушки борьбы за власть трудно представить положение помощников этой самой верхушки. Враждуют господа, враждуют и их слуги. Это аксиома, одинаковая для королевского замка, президентского дворца или Политбюро ЦК.

Кто были вождями революции? Безусловно, Ленин и Троцкий. К концу гражданской войны их рейтинг, если бы он тогда проводился, превосходил рейтинг всех остальных большевистских лидеров, вместе взятых. И хотя войной руководил Ленин, рейтинг Троцкого, пожалуй, был даже повыше.

Основная партийная масса и рядовые граждане страны мало что знали о деятельности Ленина. Он все время сидел в Кремле, на фронты не выезжал, ни разу не посетил даже те территории, где было относительно тихо. Иное дело Троцкий. Он носился на своем знаменитом бронепоезде по всем фронтам гражданской, организовывал наступления, прекращал панику и растерянность. В сознании партии и страны постепенно вызревала склонность приписывать победы главным образом ему — председателю Реввоенсовета, главе Красной Армии.

Это не могло не беспокоить Ленина, у которого с Троцким неровные отношения еще со времен эмиграции, когда «Иудушка» Троцкий не испытывал священного трепета перед Лениным и вступал с ним в острейшие дискуссии. Растущая популярность давнишнего честолюбивого оппонента, в руках у которого теперь уже было не только перо, но и мощная военная сила, победившая войска царских генералов, заставила Ленина предпринять меры для усиления своего положения в Кремле.

С этой целью он укрепляет позиции в ЦК и в Совнаркоме группы людей из числа своих ближайших сторонников, максимально приблизив их к себе. Только самые осведомленные в кремлевских интригах догадываются, по какому критерию идет подбор лиц, которые должны обеспечить Ленину большинство. Этот критерий — неприязнь к Троцкому.

Первая фамилия в списке группы — Зиновьев. Он поставлен Лениным во главе Коминтерна. Под номером вторым идет Каменев. Ленин сделал его своим первым и главным заместителем по Совнаркому, поручив руководство народным хозяйством страны через Совет Труда и Обороны. В отсутствие Ленина Каменев заменяет его как председателя Совнаркома и СТО. Кроме того, Каменев председательствовал на заседаниях Политбюро. Третий номер — Сталин, назначенный генеральным секретарем ЦК.

Всех троих объединяет ненависть к Троцкому. Зиновьев стал его врагом после осени 1919 года, когда происходило успешное наступление Юденича на Петроград. Зиновьев пребывал в страшной панике — склонный к теоретизированию, он оказался беспомощным в первой же экстремальной ситуации. Примчавшись на своем поезде в Петроград, Троцкий быстро выправил положение, полностью игнорируя растерявшегося, не умевшего руководить Зиновьева.

Переживший страшное унижение, председатель Петросовета возненавидел решительного наркомвоенмора. Отныне они стали непримиримыми врагами.

Со времен гражданской войны враждовал с Троцким и Сталин. Оба часто нападали друг на друга с обвинениями, и Ленину все время приходилось быть арбитром.

Менее всех имел личных поводов неприязни к Троцкому Каменев. Но он был тенью Зиновьева и неуклонно следовал за ним, поддерживая в интригах против Троцкого.

Ленин очень высоко поднял эту «тройку», рассматривая ее как противовес Троцкому. Зиновьев, Каменев и Сталин своими согласованными действиями оправдывали возложенную на них роль, в результате чего Троцкий для Ленина перестал быть опасным.

Все изменило неожиданное событие — болезнь Ленина. Между «тройкой» и Троцким началась ожесточенная драка за власть. Ленин умирал, и «тройка» уже не опасалась того, что вождь может передумать и вступить в долговременный блок с Троцким. Кратковременные периоды сближения уже бывали, и тогда, балансируя между «тройкой» и Троцким, Ленин поддерживал предложения последнего, отменяя решения «тройки», которые она принимала во время его болезни. В октябре 1922 года пленум ЦК без Ленина принял решения, ослабившие монополию внешней торговли, а в декабре Ленин на новом пленуме эти октябрьские решения отменил. В угоду Троцкому разнес идею Сталина о национальной автономии.

Первейшей заботой Зиновьева, Каменева и Сталина стали политическая дискредитация и удаление от власти Троцкого. Пока «тройка» вместе, однако пройдет время, и она расколется. Сталин победит вчерашних компаньонов — с помощью партийного аппарата. Но это будет позднее. А в двадцать третьем году, в преддверии будущих драк, все вели подспудную работу по расстановке своих людей.

До болезни Ленина на всех заседаниях Политбюро неизменно секретарствовала Мария Игнатьевна Гляссер. Широкой публике имя этой женщины было знакомо менее, нежели Лидии Фотиевой. Фотиева — секретарь Ленина по Совнаркому, и все декреты правительства шли в печать за подписью Ленина и Фотиевой. Ее имя знала вся страна. А вот Марию Гляссер знал лишь узкий круг партийных функционеров. Дело в том, что Гляссер была секретарем Ленина по Политбюро, а вся работа Политбюро носила секретный характер.

Очень немногие знали, что, несмотря на следовавшую за Лениным под декретами Совнаркома подпись Фотиевой, главной и основной секретаршей была Гляссер. Поскольку все самые важные решения принимались на Политбюро, Гляссер и вела их запись. Совнарком лишь дублировал постановления Политбюро, и эта практика продолжалась вплоть до 1990 года. Фотиева лишь следила за тем, чтобы декреты Совнаркома точно повторяли решения Политбюро, но не принимала такого участия в их подготовке и формировании, как Гляссер.

Пост секретаря Политбюро очень важен, и когда Ленин вышел из строя, «тройка» решила заменить Гляссер своим человеком. Им стал Борис Бажанов.

В ленинском секретариате — смятение. Кто следующий? Фотиева, чтобы сохранить свой пост, просит Каменева принять ее и долго рассказывает о своих выдающихся способностях, не раз отмеченных Владимиром Ильичем. У Каменева должно сложиться впечатление о ее незаменимости и, главное, посвященности в ленинские мелкие секреты. Зачем расширять круг лиц, причастных к кремлевским тайнам? Каменеву совсем не интересны совнаркомовские канцелярские мелочи, он выше всех этих дрязг, он отмахивается от них, — и, между прочим, напрасно. Сталин, в отличие от него, очень даже интересуется подобными деталями.

Фотиева вздохнула с облегчением, когда узнала, что Каменев не против того, чтобы она продолжала работать с ним. Меньше повезло Саре Флаксерман, которая вместе с Володичевой выполняла обязанности дежурной секретарши при Ленине. Их обычно вызывали к нему, когда он хотел продиктовать письмо, распоряжение или статью. Знаменитое ленинское «завещание», продиктованное Володичевой и ставшее благодаря ей известным Сталину, еще одно свидетельство всесилия маленьких людей. Володичева получила индульгенцию на пребывание рядом с первыми лицами, а вот Сару Флаксерман перевели в так называемый Малый Совнарком — комиссию, придающую нужную юридическую форму проектам декретов Совнаркома.

Набирал силу секретариат Молотова. С помощниками второго секретаря ЦК считались. Правда, они не сделали такой головокружительной карьеры, как помощники Сталина. Личный секретарь Молотова Герман Тихомирнов получил должность заведующего Центральным партийным архивом при ЦК. Должностишка, прямо скажем, так себе — ведь все важнейшие документы были сосредоточены в сталинском секретариате, и их сбором занимался Товстуха. Другие помощники Молотова — первый секретарь Васильевский, Бородаевский, Белов — в крупные «шишки» тоже не выбились.

Иное дело — сталинский секретариат. Из его недр выйдет Николай Ежов — тот самый наркомвнудел, который будет два года держать страну в «ежовых» рукавицах. Он приглянется Сталину, будучи на малозаметной партийной работе в Казахстане, и сразу же попадет в ЦК, где станет заведовать сектором кадров в секретариате генсека. Отсюда же взлетит к вершинам власти и Маленков, который после смерти Сталина заменит его на посту Председателя Совета Министров СССР. В середине двадцатых годов он удачно женился на сотруднице аппарата ЦК В. Голубцовой, и та помогла ему устроиться на техническую должность в ЦК. Усидчивый канцелярист, получивший от коллег пренебрежительную кличку «Маланья», вскоре выслужился до чина протокольного секретаря Политбюро. В 1934 году он уже возглавил отдел руководящих партийных кадров ЦК.

По мере того как Сталин прибирал к рукам власть, его секретариат играл все более важную роль. Вот уже и двадцатичетырехлетний Бажанов, беря пример с Товстухи, Мехлиса и Каннера, начал покровительственно разъяснять руководителям наркоматов, что вопрос, внесенный ими в Политбюро, недостаточно согласован с другими ведомствами, что надо сначала сделать то-то и то-то. К Бажанову обращаются все чаще и чаще: руководители ведомств понимают, что секретарь Политбюро в курсе всех дел, у него можно получить сведения, в каком состоянии тот или иной вопрос, каковы по нему мнения и тенденции. Иногда он ловит себя на том, что заходит слишком далеко, что превышает свои полномочия, и делится сомнениями с коллегами. Они успокаивают: институт помощников секретарей ЦК и был создан Лениным, чтобы разгрузить секретарей ЦК от второстепенных дел, чтобы они могли сосредоточить свою работу на главном.

Бажанов покинул сталинский секретариат в 1926 году.

К этому времени положение его шефа в иерархии власти значительно упрочилось. Хотя Троцкий и Зиновьев пока еще остаются членами, а Каменев — кандидатом в члены Политбюро, но они уже отстранены от своих прежних крупных постов. Троцкий уже не председатель Реввоенсовета и не наркомвоенмор, Зиновьев — не председатель исполкома Коминтерна, Каменев снят с постов председателя Совета Труда и Обороны и заместителя председателя Совнаркома. Состав членов Политбюро расширен за счет Молотова, Калинина и Ворошилова, кандидатов в члены — за счет Рудзутака, Дзержинского, Угланова и Петровского. Они все люди Сталина.

Казалось бы, Бажанову следовало выглядеть орлом — так круто взмыл его хозяин. Помощник генсека получал необъятные возможности для служебного продвижения и удовлетворения своих честолюбивых устремлений. А он вдруг оказался в Наркомфине, на посту редактора ведомственной «Финансовой газеты» и одноименного издательства. Вместо каждодневного общения с вождем, членами Политбюро и наркомами — полтора десятка скучно пишущих на казенные темы полуграмотных журналистов, вечно выходящее из строя типографское оборудование, постоянное добывание дефицитной газетной бумаги. Чем вызвано это очевидное понижение?

По версии Бажанова, многократно повторенной им во французской печати, решение об уходе из сталинского секретариата родилось у него самого. Мотивы следующие.

Во-первых, атмосфера в этом специфическом учреждении крайне нездоровая. Каннер — опаснейшая змея, преступный субъект. Если Сталин почтет за благо ликвидировать кого-либо, он поручит это Каннеру, а уж он-то найдет соответствующий способ.

Когда из Америки пришла весть о загадочной смерти председателя Амторга Склянского, который в гражданскую был заместителем Троцкого и немало попортил крови Сталину, Бажанов с Мехлисом в один голос заявили Каннеру:

— Гриша, это ты утопил Склянского.

Склянский прогуливался на моторной лодке по озеру и не вернулся с прогулки.

— Ну, конечно, я, — слабо защищался Каннер. — Где бы что ни случилось, всюду я.

И хотя Каннер отнекивался, Бажанов с Мехлисом были твердо уверены, что Склянский утоплен по приказу Сталина и что «несчастный» случай был организован Каннером и Ягодой.

Товстуха — мрачный субъект, смотрит исподлобья, не может простить Бажанову, что он заменил его и Назаретяна на посту секретаря Политбюро, оставаясь в самом центре событий, а сам вынужден где-то за кулисами вести для Сталина грязную работу.

Мехлис тоже порядочная сволочь, хотя и создает себе маску «идейного» коммуниста. На самом деле он банальный приспособленец. Никакие сталинские преступления его не смутят, он изо дня в день будет трубить о великом и гениальном вожде.

Во-вторых, на нового секретаря Политбюро все они смотрели с опаской, поскольку он являлся человеком Сталина. Бажанову хотелось, чтобы они пришли к выводу — он занимает эту должность не по благоволению Сталина, а потому, что обладает необходимыми качествами. Трудно сказать, изменили ли они свое мнение.

В-третьих, Сталин относился к своему помощнику довольно осторожно: «Уж очень блестящую карьеру делает этот юноша».

А теперь самое главное, что надоумило Бажанова на столь неординарный поступок.

Присмотревшись к Сталину, его помощник понял, куда идет вождь. В 1924–1925 годах он еще мягко стелет, но Бажанов видит, что это аморальный и жестокий азиатский сатрап. Он совершит еще немало преступлений — и что, Бажанов тоже должен в них участвовать? Нет, это у него не получится. Чтобы быть при Сталине и со Сталиным, надо в высокой степени развить в себе большевистские качества — ни морали, ни дружбы, ни человеческих чувств. Надо быть волком. И затратить на это жизнь? Нет, ни за что!

Благородный помощник кровожадного сатрапа, вдоволь насмотревшись на его бесчеловечное окружение, приходит к выводу, что он чужой в этой компании. Он принимает твердое решение — пока не замаран, надо уходить.

С этой просьбой и обращается к хозяину. Однако Сталин отвечает отказом. И не потому, что помощник незаменим, — для Сталина нет незаменимых людей. «Дело в том, — напишет в воспоминаниях Бажанов, — что я знаю все его секреты, и если я уйду, надо вводить во все эти секреты нового человека; именно это ему неприятно».

Попалась птичка в золотую клетку! В пору посочувствовать, если бы не одно обстоятельство — а как же Мехлис? Отпускал же его Сталин на учебу в Институт красной профессуры — на целые три года. А Назаретян? А Каннер? Вождь ведь не держал их беспрерывно при своей особе из опасения, что посвященные в его секреты начнут болтать лишнее. Может, шеф имел основания не доверять именно ему, Бажанову?

В любом случае нельзя не отметить сталинскую интуицию. В людях он, безусловно, умел разбираться, видел их нутро насквозь. Не подвело его чутье и на этот раз. Какими бы мотивами помощник не оправдывал потом свой поступок, бесспорно одно: он предал хозяина, немало выболтав об известных ему секретах. Хороший помощник — это прежде всего молчаливый помощник, умеющий хранить чужие тайны.

Не получив согласия Сталина на уход из секретариата, Бажанов, по его словам, окончательно утвердился в намерении бежать за границу. Он понимал, что житья в Москве не будет, поскольку сама Лубянка положила на него свой многозначительный и всевидящий глаз.

О причинах холодных отношений с ГПУ Бажанов особо не распространяется. Весьма глухо упоминает о некоем письме, которое от имени коллегии ГПУ заместитель председателя этого ведомства Ягода прислал Сталину.

Текст этого письма Бажанов не приводит ни в одном из многочисленных заграничных изданий своих воспоминаний, хотя если он начал готовиться к побегу почти за два года до его осуществления, то обладание копией такого документа сняло бы многие вопросы и, самое главное, укрепило бы веру заграничных кругов в то, что он стал очередной жертвой беззакония сталинской тайной политической полиции.

А может, его не знакомили с письмом Ягоды? В том-то и дело, что знакомили. Лично Сталин протянул листок бумаги и сказал:

— Прочтите.

Бажанов прочел. Сталин, считавший себя большим знатоком людей, внимательно смотрел на помощника. Ему тогда не было и двадцати пяти. Если есть доля правды, простодушные юноши обычно приходят в смущение и начинают оправдываться. Бажанов, по его рассказу, наоборот, улыбнулся и вернул Сталину письмо, ничего не говоря.

— Что вы по этому поводу думаете? — спросил Сталин.

— Товарищ Сталин, — ответил секретарь с легким оттенком укоризны, — вы знаете Ягоду — ведь это же сволочь.

— А все-таки, — сказал Сталин, — почему же он это пишет?

— Я думаю, по двум причинам: с одной стороны, хочет заронить какое-то подозрение насчет меня. С другой стороны, мы с ним сталкивались на заседаниях Высшего совета физической культуры, где я как представитель ЦК, проводя линию ЦК, добился отмены его вредных позиций.

Далее Бажанов сказал, что Ягода не только хочет отомстить ему таким вот способом, но, чувствуя, что сталинский секретарь не испытывает к нему ни малейшего уважения и ни малейшей симпатии, хочет заранее скомпрометировать все, что он о нем может сказать Сталину или членам Политбюро.

Сталин нашел это объяснение вполне правдоподобным, пишет Бажанов. Зная Сталина, он ни секунды не сомневался, что весь этот оборот дела генсеку очень нравится: секретарь Политбюро и коллегия ГПУ в открытой вражде — можно не сомневаться, что ГПУ будет внимательно следить за каждым шагом секретаря Политбюро и чуть что — немедленно его известит. А секретарь Политбюро, со своей стороны, не упустит случая поставить Сталина в известность, если узнает что-либо подозрительное в практике коллегии ГПУ.

Бажанов, по его словам, не ошибся в своих предположениях: время от времени Ягода извещал Сталина об их уверенности насчет его секретаря, а Сталин равнодушно передавал эти цидулки ему.

Стоп! Значит, первый «донос» Ягоды был не единственным? Да, были и другие спецсообщения, и Бажанов прямо указывает, что Сталин передавал их ему. Странно, но ни одно не приводится — хотя бы фрагментарно. Вместо подлинного содержания первого спецдонесения — общие фразы вроде этих: «В письме коллегия ГПУ считала своим долгом предупредить Сталина и Политбюро, что секретарь Политбюро Бажанов, по их общему мнению, — скрытый контрреволюционер. Они, к сожалению, не могут еще представить никаких доказательств и основываются больше на своем чекистском чутье и опыте, но считают, что их обязанность — довести их убеждение до сведения ЦК. Письмо подписал Ягода».

Даже если спецдонесение имело в самом деле такой беспомощный вид, ГПУ не ошибалось, подозревая сталинского секретаря в ненадежности — с точки зрения тогдашней государственной идеологии, разумеется. Бажанов сбежал за границу, обнародовал там закрытые сведения, ставшие ему известными по его служебной деятельности, призывал к свержению советского строя, готов был сам повести дивизии на Москву. Однако беседы со знающими людьми показали, что Бажанов явно чего-то недоговаривал.

Начнем с того, что никаких следов спецдонесений Ягоды Сталину о ненадежности его секретаря обнаружить не удалось. Ни в архиве президента России, куда по наследству перешли документы личного архива Сталина и архивы Политбюро, ни в архиве Лубянки, где это письмо должно быть зарегистрировано в качестве исходящего. Ветераны Лубянки обращали внимание на существенную деталь: Бажанов в разговоре со Сталиным сказал: «…вы знаете Ягоду — это же сволочь». Откуда такая прозорливость? В то время, о котором идет речь, Ягода был всего лишь заместителем председателя ГПУ. А до этого главой ГПУ успел побывать Менжинский — после Дзержинского. Создается впечатление, что оценка Ягоды дается уже с позиций тридцатых, а не двадцатых годов, что антиисторично.

Сомнение у ветеранов Лубянки вызвало и явное несоответствие весовых категорий: с одной стороны, вся коллегия могущественного ГПУ, и с другой — фигура технического, протокольного секретаря Политбюро. С трудом верится, чтобы Сталин следил за перипетиями их борьбы. Тут Бажанов явно преувеличивает свою роль и даже допускает элементы хлестаковщины. Попутно заметим, что не только тут: автор воспоминаний грешит этим и в других местах, живописуя, например, как он руководил… Сталиным.

Профессионалы-ветераны с Лубянки высказали предположение, что «донос», о котором пишет Бажанов, скорее всего, был спецсообщением о результатах проверки его биографии. Именно в то время зарождалась практика, когда анкетные данные принимаемых на работу в аппарат ЦК, Совнаркома и наркоматов тщательно проверялись в ГПУ. Сталин распорядился посылать личные дела оформляемых на Лубянку, потому что участились случаи сокрытия компрометирующих фактов в биографиях и даже их легендирования. В начале двадцатых годов такие проверки не производились, и потому решили заодно проверить и ранее зачисленных в штат. На Бажанова, очевидно, нашли какой-то компромат: возможно, он кое-что подправил в своей биографии, например, социальное происхождение, что было тогда весьма распространено, поскольку выходцам из имущих классов нечего было и мечтать о карьере, или что-то утаил — ну, скажем, что ближайший родственник служил в белой армии.

Впрочем, компрометирующие сведения могли быть не обязательно политического характера. В пору всеобщего голода, отсутствия обуви и одежды лица, получавшие неплохие кремлевские пайки, занимались их перепродажей, обменом на антиквариат и ювелирные изделия у обнищавших баронесс и графинь. Всевидящая Лубянка зорко наблюдала и за этими операциями, и списки переродившихся, как тогда говорили, высокопоставленных коммунистов регулярно поступали в ЦК, а оттуда в беспощадную ЦКК.

Что в действительности доложил Ягода Сталину о его секретаре, уже никто никогда не узнает. Да и вряд ли кому это будет интересно. Другие громкие скандалы на слуху, другие имена занимают умы просвещенной публики. В бега ударяются советники президента и вице-президента России, федеральные министры и главы региональных администраций, банкиры и фирмачи, дипломаты и генералы, ученые и контрразведчики. Как правило, современные побеги мотивируются исключительно политическими соображениями — преследованиями КГБ, боязнью, что демократические преобразования потерпят крах, страхом перед грядущим коммунистическим реваншем. Возбуждение уголовного дела по факту банальных финансовых махинаций выдается за удар по демократии и реформам, уличение в сомнительных сделках — за попытку скомпрометировать президентское окружение, обнаружение темных пятен в биографии — за расхождение с курсом ортодоксальной части правительства.

Увы, все это было. Ничто не ново под луной. В том числе и бегство высокопоставленного чиновника из-за разногласий с ГПУ по вопросу о путях развития физкультурного движения в стране. Именно этот повод выдвигает Бажанов в качестве основного, объясняя, почему его невзлюбили ГПУ и Ягода.

Когда Бажанов был еще секретарем Оргбюро, то присутствовал при утверждении состава Высшего совета физической культуры и программы его деятельности. Бажанову программа не понравилась — она предусматривала обязательное массовое и скопом проводимое размахивание руками и ногами, нечто не менее скучное, чем уроки политграмоты. Спорт же рассматривался как нездоровый пережиток буржуазной культуры, развивавший индивидуализм и, следовательно, враждебный коллективистским принципам пролетарского образа жизни.

От физкультурной скучищи дохли мухи. Став секретарем Сталина, Бажанов как-то сказал ему, что физкультура — это ерунда, что надо переходить к спорту, к соревнованиям.

— В Высший совет входит представитель ЦК, — развивал свою мысль Бажанов. — Это заведующий агитпропом, который, сознавая никчемность учреждения, там, кажется, ни разу и не был. Назначьте меня вместо него, и я поверну дело, проводя его как линию ЦК от физкультуры к спорту.

Сталин согласился. Он привык соглашаться с помощниками по вопросам, которые его совершенно не интересовали.

Так Бажанов стал представителем ЦК в этом органе. ГПУ в нем представлял Ягода. На первом же пленуме Высшего совета Бажанов выступил с докладом об изменении политики партии в области физкультуры. Он предложил восстановить разрушенные революцией и закрытые старые спортивные организации, собрать в них разогнанных спортсменов и использовать их как инструкторов и организаторов спортивной деятельности.

С возражениями выступил Ягода. Мол, до революции спортом занимались главным образом представители буржуазного класса, следовательно, спортивные организации станут сборищами контрреволюционеров. Дать им возможность собираться и объединяться — опасно. Да и всякий спорт — это против коллективистских принципов.

Бажанов, по его словам, принял бой. И победил, доказав, что никакую контрреволюцию в футболе или беге на сто метров не разведешь. Совет целиком принял его точку зрения — то есть «линию ЦК». Ягода был бит и унижен. А вскоре появилось его первое письмо на имя Сталина.

Как уйти за границу? Самый простой и надежный способ, наиболее подходящий для ответственных совработников — это поехать в командировку в какую-либо страну и остаться там, попросив политического убежища.

Но в том-то и беда, что, будучи помощником Сталина, он лишен возможности бывать за границей. Его шеф — домосед, из Москвы, как и Ленин, не выезжает.

В свободное от секретарских обязанностей время Бажанов — для души — с увлечением писал работу об основах теории конъюнктуры. Материалы собирал с трудом. Многие в Кремле знали об интересе сталинского секретаря и, бывая за рубежом, привозили ему журнальные публикации, рефераты, доклады. Побывав в Германии, один из наркомфиновских приятелей рассказал, что в Киле, в институте мирового хозяйства, ведутся разработки по этой тематике.

У Бажанова созревает идея. А что если попытаться организовать поездку в Киль? Все наслышаны о его увлечении и, поставь он вопрос о посещении института, у кого шевельнутся подозрения?

Но поскольку он помощник генерального секретаря, вряд ли можно рассчитывать, что его одного выпустят за границу. Не может же он ехать в своем подлинном качестве. Хотя командировку можно оформить от другого ведомства, от того же Наркомфина, например, под видом их сотрудника. На несколько дней. И не вернуться.

Есть два варианта оформления: постановлением Оргбюро и устным разрешением генсека. Второй вариант применяется в случаях, когда работник аппарата ЦК выезжает в зарубежную командировку под видом работника другого ведомства.

Бажанов, улучив удобный момент, заходит к Сталину и излагает свою просьбу. Ответ неожиданный и многозначительный:

— Что это вы, товарищ Бажанов, все за границу да за границу? Посидите лучше дома.

«Все за границу да за границу…» Неужели ему стало известно о разговоре, который он вел в Наркомфине, заручаясь предварительной поддержкой? Да, наверное, у Сталина кое-что осталось от сообщений ГПУ.

Месяца через три Бажанов решил проверить свои опасения. К тому времени он уже редактор «Финансовой газеты».

Идет заседание коллегии Наркомфина. Обсуждается вопрос о работе финансового агента во Франции. Агент, профессор Любимов, беспартийный, доверия к нему никакого, подозревается, что он вместе с государственными финансовыми делами умело устраивает и свои.

Один из членов коллегии, давнишний приятель Бажанова, обязанный ему своим выдвижением, выполняет доверительную просьбу Бажанова и говорит:

— А может быть, товарищ Бажанов съездил бы туда навести в этом деле порядок?

Бажанов делает вид, что это его не очаровывает, и нехотя откликается:

— Ну, если не надолго, может быть.

Нарком Брюханов, недавно сменивший на этом посту Сокольникова, относится к Бажанову с пиететом, зная, откуда тот пришел, и поддерживает внесенное предложение:

— Пусть съездит товарищ Бажанов.

Дни шли за днями, но о командировке в Париж — молчок. Бажанов обращается все к тому же члену коллегии, просит по-приятельски, мол, выясни при случае у Брюханова, в чем дело. Самому обращаться неудобно.

Приятель внимает просьбе и спустя короткое время сообщает:

— Твои прежние начальники не дали согласия.

— Сталин? — переспросил шепотом Бажанов.

— Нет, кажется, Молотов. Наш обычно на него выходит.

Все. Круг замкнулся. Возможность нормальной поездки за границу закрыта.

Бажанов принимает единственно правильное в той ситуации решение — затаиться, не мозолить глаза Сталину и Молотову. Надо с годик поработать в Наркомфине — тихо и мирно, не высовываясь. Авось забудут. А самому думать над планом побега.

С самым легким и безопасным вариантом побега — невозвращением из заграничной командировки — пришлось распрощаться навсегда. Бажанов понял, что его официальным, законным путем из СССР никогда не выпустят. Ни под каким предлогом.

Остается один путь — перейти нелегально через границу. Через какую? Самая закрытая — польская. Ряды колючей проволоки, контрольно-следовые полосы, усиленные наряды пограничников с собаками. ГПУ постаралось, чтобы свести здесь число нарушений до минимума. Практически невозможно бежать и в Румынию, поскольку границей там является Днестр. Речная преграда под наблюдением круглые сутки. Слабее охраняется финская граница — там множество лесов и болот. Но приблизиться к ней очень трудно.

Постепенно Бажанов приходит к мысли, что бежать следует со стороны среднеазиатской границы. А точнее — из Туркмении в Персию.

На подготовку к побегу ушел целый год. И все это время за Бажановым неотступно следовало неусыпное око ГПУ.

Око проживало на третьем этаже старинного арбатского особняка в роскошной четырехкомнатной барской квартире и было двоюродным братом Якова Блюмкина. Того самого знаменитого Блюмкина, который во время восстания «левых» эсеров в 1918 году убил германского посла в Москве графа Мирбаха, чтобы сорвать Брест-Литовский мир.

С Блюмкиным Бажанова познакомил приятель в 1925 году. Блюмкин перешел на сторону большевиков, работал в ГПУ и после возвращения из Монголии находился в резерве. Убийца Мирбаха встретил в шелковом красном халате, с восточной трубкой аршинной длины в зубах, с раскрытым томом сочинений Ленина — всегда на одной и той же странице. Хозяйством в квартире занимался двоюродный брат Блюмкина, которому пришлось стать оком Лубянки и вести наблюдение за Бажановым.

Как и его кузен, око Лубянки тоже было родом из Одессы и носило фамилию Максимов. Впрочем, она была не настоящая. Настоящая — Биргер. Максимов — это его партийная кличка.

То, что Биргер-Максимов тоже связан с Лубянкой, Бажанов понял очень быстро, хотя хитрый одессит прикидывался ищущим работу, рассказывал о несправедливом к себе отношении в Одессе, где его исключили из партии и выгнали из армии. Бажанов догадывался, что Максимов регулярно строчит на него донесения в ГПУ, и проявлял максимум осторожности, чтобы агент Лубянки не раскрыл подготовку к побегу. Кажется, это удавалось.

Бажанов до последнего дня ни словом не обмолвился Максимову о своем предстоящем переезде в Среднюю Азию. А между тем осуществление первой части задуманного плана подходило к концу.

Молотов не сразу, но все-таки дал согласие на перевод Бажанова в распоряжение Среднеазиатского бюро ЦК для использования на руководящей работе:

— Ну, что ж, если он так хочет, пусть едет.

В 1927 году мало кого из московских ответработников, отягощенных семьями, прельщала перспектива быть посланными в национальные республики. Речь идет об аппаратчиках. Руководящие работники, разумеется, ехали охотно, рассматривая такое предложение как трамплин в будущей карьере. Поэтому вакансий на крупные должности не было — при всем дефиците кадров. Острый голод ощущался на работников среднего и нижнего звена — ввиду их многочисленности и отсутствия возможности готовить их на местах.

Руководители нацкомпартий буквально заваливали ЦК жалобами на нехватку квалифицированных работников партийного аппарата. Центр помогал, чем мог. Ввели ротацию кадров. Но многие покидали Москву с неохотой, ссылаясь на здоровье жен, противопоказанность климата, на другие объективные причины. Бажанов был молод, здоров, не имел семьи — таким как раз и ехать.

Не последним аргументом, наверное, было и то, что бывший секретарь Сталина покидал столицу и уезжал в провинцию. Там он больше на виду, там легче фиксировать его слова и поступки.

Короче, осенью двадцать седьмого года Бажанов прощался с Москвой. Максимов, узнав о его скором отъезде, взгрустнул. Он привык к своей необременительной работе, которую выполнял с видимым удовольствием — сообщал в ГПУ о своих разговорах с Бажановым, о том, с кем он встречается, где бывает, что говорит о прежней работе у Сталина, какие оценки дает членам Политбюро. С отъездом Бажанова все придется начинать сначала. Еще неизвестно, какой «клиент» попадется.

Бажанов словно угадал мысли своей неотступной «тени». Максимов, встретив испытующий взгляд объекта наблюдения, смутился. И тогда у Бажанова мелькнула озорная мысль. Вспомнив шутки веселых секретаришек, он спросил:

— А как у вас с работой?

Весь этот год, по версии Максимова, он провел в поисках хоть какого-нибудь занятия.

— Да по-прежнему плохо, — вздохнул Максимов.

— Хотите, я вас возьму с собой в Среднюю Азию?

— С собой? Конечно. Хотя, подождите, надо встретиться с одним человеком. Он обещал кое-что насчет хорошего места. Кстати, завтра у меня с ним переговоры. Окончательные. Подождете денек?

— Нет проблем…

Ясно, какого человека имел в виду Максимов. Побежит в ГПУ спрашивать, что делать.

Пикантность ситуации заключалась в том, что Бажанов знал, чем занимается Максимов, а тот не знал, что Бажанов знал об этом. Три года, проведенные в сталинском секретариате, научили многому. Одно из аппаратных правил Бажанов усвоил хорошо: если ваш недоброжелатель хочет иметь о вас информацию, то удобнее всего, чтобы оную вы поставляли ему сами. То есть ту, которая вам выгодна.

На другой день к вечеру Максимов пришел к Бажанову и, благодарно заглядывая в глаза, сказал, что с работой опять ничего не получилось и что он принимает предложение о поездке в Среднюю Азию.

У Бажанова запрыгали веселые чертики в глазах. Поезжай, поезжай, продолжай сочинять свои рапорты!

С направлением ЦК Бажанов прибыл в Ташкент.

Среднеазиатское бюро ЦК в 1927 году возглавлял Зеленский. Он приехал в Ташкент из Москвы летом 1924 года с поста первого секретаря Московского горкома партии. «Тройка» в составе Зиновьева, Каменева и Сталина, действовавшая тогда еще в согласии, перевела Зеленского в Среднюю Азию исходя из того, что он слабоват для Москвы.

Бажанов был знаком с Зеленским, и тот искренне обрадовался, увидев в дверях своего кабинета недавнего сотрудника сталинского секретариата. В душе Зеленский тяжело переживал перевод из Москвы. Руководитель столичной парторганизации, постоянно на виду у Политбюро, привычное место в президиуме среди вождей — и провинциальная глушь, бескультурье, вековые предрассудки. Отлучение от большой политики угнетало.

Зеленский понимал, что из сталинского секретариата в редакторы ведомственной газеты добровольно не уходят. Что-то было. Что — он выяснять не стал. А что было у него, когда сняли с Москвы и отправили в Ташкент? Зеленский испытал что-то вроде сочувствия, глядя на Бажанова.

— Хотите быть моим секретарем?

Сказано было скорее из учета квалификации московского гостя, нежели из тщеславия — мол, был помощником у самого Сталина, а сейчас будешь у меня. Зеленский, спохватившись, начал торопливо поправлять себя, сбивчиво объяснять, что он имел в виду. Но — слово было произнесено, и Бажанов не преминул воспользоваться промашкой хозяина кабинета.

— Товарищ Зеленский, — сухо сказал он. — Будем говорить откровенно. Я не для того оставил работу помощника товарища Сталина и секретаря Политбюро, чтобы быть вашим секретарем. Я хочу на совсем низовую работу, подальше, в глухие места.

Мысленно похвалив себя за находчивость — повод для отказа работать в Ташкенте подбросил сам Зеленский, — Бажанов с оскорбленно-обиженным видом отвернулся от него.

Чувствуя неловкость за допущенную бестактность, руководитель Среднеазиатского бюро мягко спросил:

— Где бы вы хотели работать?

— Где? Ну, скажем, в Туркмении. А что? Пошлите меня туда. Секретарем ЦК там Ибрагимов. Я знаю его по аппарату ЦК в Москве, — многозначительно произнес Бажанов, намекая на неделикатность Зеленского — мол, Ибрагимов места своего секретаря не предложит.

Зеленский, не мешкая, распорядился выдать Бажанову путевку о направлении в распоряжение ЦК Компартии Туркмении.

Бажанов мысленно поздравляет себя с победой. Теперь, надо полагать, у Зеленского не останется и тени подозрения относительно мотивов того, почему московский гость стремится поближе к облюбованному заранее участку границы — просто не хочет работать секретарем Зеленского, это предложение задело его самолюбие.

В пору, когда Бажанов работал в секретариате Сталина, Ибрагимов был всего лишь ответственным инструктором ЦК и смотрел на него, как на большое начальство. Увидев Бажанова в своем кабинете, Ибрагимов растерялся:

— Ну, сейчас все станут говорить, что вы приехали на мое место…

— Да брось ты, — рассмеялся Бажанов. — Назначь меня заведующим секретным отделом ЦК. Я буду у тебя в подчинении, и всем станет ясно, что у меня нет никаких поползновений на твое место.

Три месяца — с октября по декабрь 1927 года — пробыл Бажанов в этой должности. Приехавшего с ним Максимова пристроил на небольшую хозяйственную работу, чему агент ГПУ был несказанно рад. Когда-то в Одессе он заведовал хозяйством кавалерийского полка, и это занятие ему чрезвычайно нравилось. Из Ашхабада на Лубянку исправно поступали донесения о наблюдаемом объекте. Словом, все были при деле.

Ибрагимов, убедившись в том, что Бажанов действительно не имеет намерений занять его пост, стал приглашать к себе в гости, чаще и откровеннее беседовать на разные темы. Постепенно Бажанов сводил разговоры к соседней Персии, к пограничному отряду, интересовался особенностями жизни в приграничной полосе. Как бы невзначай спросил: вот у вас граница совсем рядом, часты ли случаи бегства на ту сторону?

Ибрагимов засмеялся:

— Чрезвычайно редки.

Бажанов заведовал секретной канцелярией ЦК партии Туркмении, секретарствовал на заседаниях бюро и пленумов, был в курсе всех государственных и военных тайн этой республики. Его удивляло отсутствие каких-либо дел о нарушениях границы.

— Почему?

— Чтобы приблизиться к границе, надо добраться до какого-нибудь населенного места. А они все под постоянным наблюдением. Никакой новый человек не останется незамеченным.

— А минуя населенные места — нельзя?

— Нельзя, — заверил Ибрагимов. — Пустыня на тысячи километров. Поэтому вся линия границы не охраняется. Это просто невозможно.

— Ладно, — согласился Бажанов. — А если нарушитель ответственный работник? Ведь он может без труда приблизиться к пограничной линии и перейти ее. У вас бывали такие случаи? Я слышал, что бывали. У многих ведь родственники на той стороне.

Ибрагимов выпрямил два толстых волосатых пальца правой руки:

— На моей памяти было всего два таких случая.

— И чем они кончились?

— Обоих беглецов поймали и вернули назад.

— Не понял. Где поймали? На территории Персии?

— А то где же? Там и схватили.

— А персидские власти?

— Они закрывают глаза, как будто ничего не произошло.

Вот те на! Советские пограничники хозяйничают на чужой территории, как на своей. Бажанов приуныл: оказывается, главная трудность здесь вовсе не в том, чтобы перейти границу. Главная трудность — дальше. Это надо учесть.

В один прекрасный день в кабинете начальника пограничного отряда № 46 войск ГПУ Дорофеева зазвонил телефон. Представившись, что он заядлый охотник, заведующий секретным отделом туркменского ЦК Бажанов попросил выписать два пропуска на право охоты в пограничной полосе и выделить два карабина. Для себя и своего приятеля Максимова.

Дорофеев знал служебное положение Бажанова, видел его на заседаниях бюро ЦК, замечал дружеские отношения с Ибрагимовым. Просьба ничего необычного не содержала — все местные начальники имели такие пропуска. Вот только карабины…

— Так я же охочусь только на крупную дичь, — весело разъяснил Бажанов. — Что толку от дробовика?

Дорофеев выполнил просьбу. Если бы он знал, что Бажанов никакой не охотник, а вся эта комедия разыгрывается им с одной-единственной целью: примелькаться в тех населенных местах, в которых с незнакомцев не спускают глаз. Увы, партийная должность просителя перевесила служебную инструкцию.

Под видом охотника Бажанов обследовал разные участки границы в поисках наиболее подходящего места для перехода. Рядом с ним шагал ни о чем не подозревавший Максимов — тоже в охотничьем снаряжении, с карабином через плечо.

Превозмогая отвращение к охоте, Бажанов всегда радостно пожимал руки сослуживцам, которые приглашали его составить компанию, делал вид, что уже заранее предвкушает удовольствие. Они часто ездили в «Фирюзу» — дом отдыха работников ЦК в двадцати-тридцати километрах от Ашхабада, на самой границе с Персией, в горах. Сослуживцы должны видеть, что он и в самом деле увлечен охотой. Одно время он даже намеревался совершить побег оттуда. В случае неудачи — мол, оторвался от компании, заблудился в горных ущельях.

Но когда во время одной из «охотничьих» вылазок с Максимовым в сорока- пятидесяти километрах от Ашхабада он наткнулся на железнодорожную станцию Лютфабад и увидел прямо против нее в двух километрах через чистое поле персидскую деревню с тем же названием, внутренний голос подсказал: это то, что надо. Переходить границу следует именно в этом месте и обязательно в праздник, чтобы быть слегка подшофе. Если окликнут, скажет, что перепутал названия.

Ближайшим праздником был Новый год. В ночь на 1 января 1928 года Бажанов благополучно перешел советско-персидскую границу, оставив прикрепленного к нему агента ГПУ с носом.



1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   25


База даних захищена авторським правом ©mediku.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка