О. Ю. Малинова «Политическая культура»




Сторінка1/3
Дата конвертації14.04.2016
Розмір0.53 Mb.
  1   2   3
О.Ю.Малинова

«Политическая культура»

в российских научных и публичных дискурсах
Тема политической культуры явно пользуется популярностью в России: она часто встречается в названиях статей, учебных курсов, дипломных работ и диссертаций (гораздо реже – книг) и весьма активно используется участниками политических коммуникаций, особенно в последнее время. Несколько иначе обстоит дело в англо-американской политической науке1, где программа исследований политической культуры, амбициозно начатая в 1960-х знаменитой работой Г.Алмонда и С.Вербы [Almond, Verba 1989], уже к середине 1970-х начала сворачиваться, и, как в шутку писал в 1995 г. Д.Лейтин, «с точки зрения карьеры политолога заниматься политической культурой – все равно что разрабатывать аномалии в птолемеевой астрономии» [Laitin 1995: 169]. Так получилось отчасти по причине недостатков базовой концепции, отчасти – потому, что альтернативные подходы не отличались теоретической ясностью и не вылились в серьезные исследовательские программы, а отчасти – в силу перехода «пальмы первенства» к объяснительным схемам, в контексте которых изучение политической культуры не представлялось значимым. Впрочем, в 1990-х гг. в связи с потребностью в осмыслении посткоммунистических трансформаций, а также проблем, связанных с «культурной политикой» в странах Запада и расцветом религиозного фундаментализма, возникла новая волна исследовательского интереса к данной теме. Однако пока она не принесла весомых результатов. Не случайно Р.Дж.Далтон, автор раздела о микрополитических исследованиях в изданном в конце ХХ в. фундаментальном труде «Политическая наука: новые направления», констатировал, что «наше понимание элементов политической культуры и отношений между ними не намного продвинулось, по сравнению с «Гражданской культурой», опубликованной Алмондом и Вербой в 1963 г.». И это – несмотря на то, что сложился весьма благоприятный момент для испытания прогностического потенциала этой теории, ибо появляется возможность «выяснить, как развивается взаимосвязь между политической культурой и политическими институтами, так как в целом ряде стран идут политические преобразования» [Политическая наука: новые направления 1999: 334; ср. Fleron 1996].

В настоящей статье мы, не ставя задачу подробного анализа опыта исследования политической культуры зарубежными и российскими учеными2, проследим некоторые особенности «присутствия» данного концепта в отечественном научном дискурсе, а затем посмотрим, как он используется политиками и публичными интеллектуалами. Однако начнем с анализа основных методологических проблем, с которыми сталкиваются исследователи культурных аспектов политики.



Трудности концептуализации политической культуры

Неизменным атрибутом как зарубежных, так и отечественных работ по данной теме является констатация многообразия определений и подходов. Причем за различиями дефиниций и исследовательских практик стоят принципиальные методологические проблемы, осложняющие выработку комплексной стратегии и кумуляцию полученных результатов. Представляется, что эти проблемы связаны, во-первых, с концептуализацией политической культуры, во-вторых, с ее операционализацией и, в третьих, – с возможностями использования полученных результатов для объяснения политических явлений и процессов.

В самом общем виде трудности концептуализации политической культуры обусловлены тем, что данное понятие претендует на роль мостика между микро- и макроуровнями политики. Предполагается, что культурные факторы, т.е. разделяемые членами определенного сообщества исторически сложившиеся социальные установки, репертуары смыслов, модели поведения и др., значимы для понимания политических явлений и процессов, поскольку они определяют особенности функционирования институтов и пределы их изменений. Наличие такого рода связей интуитивно не вызывает сомнения, однако их концептуализация оказывается сложной задачей вне зависимости от того, рассматриваем ли мы культуру в качестве интерсубъективного феномена или же свойства сообщества, выявляемого исключительно на социетальном уровне.

Сторонники первого подхода интерпретируют политическую культуру как совокупность социально-психологических свойств, которые проявляются на индивидуальном уровне, будучи следствием сходного политического опыта или исторических условий социальной группы. Этот подход развивается в русле методологического индивидуализма, доминирующего в англо-американской политической науке. Именно он был реализован в концепции Алмонда и Вербы, предположивших, что политическое поведение индивидов определяется не только их рационально понятыми интересами, но и усвоенными в процессе социализации «ориентациями», т.е. диспозициями, располагающими действовать определенным образом в ситуациях того или иного рода. Вслед за Т.Парсонсом создатели концепции политической культуры выделяли когнитивные, аффективные и оценочные аспекты ориентаций. Политическая культура, по их замыслу, может быть представлена как «специфическое распределение типов ориентаций (patterns of orientations) по отношению к политическим объектам среди членов той или иной нации» [Almond, Verba 1989: 13]. При этом предполагалось, что ориентации обладают внутренней связностью. Как писал Л.Пай в книге 1965 г., которая освещала результаты следующего проекта, развивавшего концепцию политической культуры, «традиции общества, дух его общественно-публичных институтов, эмоции и коллективный разум его членов, равно как и действующие кодексы поведения его лидеров, – все это не случайные продукты истории, а взаимосвязанные части единого целого, образующие реальную цепь взаимоотношений» [Pay 1965: 7]3. Понимаемую таким образом политическую культуру можно «измерять» с помощью репрезентативных опросов4, проводить сравнительные межстрановые и кросс-темпоральные исследования, подвергать полученные результаты статистическому анализу с целью проверки гипотез и т.д. Возможность применения количественных методов считается несомненным преимуществом данной концепции.

Тем не менее с ее операционализацией, т.е. переходом от абстрактного выражения качества в понятии к набору конкретных показателей, которые могут быть установлены эмпирически, возникают определенные проблемы. Чаще всего сравнительные количественные исследования политической культуры сосредоточены на изучении социальных установок (attitudes), выявляемых в опросах. Предполагается, что установки – это устойчивые ориентации, имеющие глубинный характер (и в силу этого не всегда сознаваемые), в отличие от ценностей (values), которые являются результатом оценок. Ценности люди могут разделять, признавать, но не обязательно им следовать; установки же реально (и часто неосознанно) ориентируют их поведение. Но можно ли выявить установки в стандартизированных опросах общественного мнения, если знания респондентов на этот счет заведомо неполны? Некоторые исследователи высказывают сомнения по этому поводу [Welch 2005: 113-117; реферат см. Малинова, Глебова (ред.) 2006]5. Их оппоненты полагают, что многое зависит от правильной организации опроса (составления вопросника, его адаптации к конкретному социокультурному контексту, организации выборки и др. – со времен Алмонда и Вербы эти технологии были усовершенствованы). По мнению тех, кто работает с данными опросов, этот метод обладает рядом достоинств: он дает представление о политической культуре во всей ее сложности, выявляя сосуществующие в обществе субкультуры; позволяет изучать изменения, происходящие во времени; полученные результаты можно подвергать статистическому анализу, сопоставляя с другими данными; наконец, можно делать межстрановые сравнения и т.д. Однако можно ли на основе информации о тех аспектах политической культуры, которые поддаются изучению количественными методами, делать выводы о связях между социальными установками индивидов и развитием политических институтов? В заключительной главе к книге «Возвращаясь к гражданской культуре» один из соавторов классической концепции С.Верба вынужден был признать, что разрыв между набором социальных установок, присутствующих в социуме, и функционированием политической системы в целом «все же слишком велик» [Verba 1989: 403]6. Так или иначе, вопрос о корректности теоретических обобщений на основе данных опросов о социальных установках остается открытым: доказательством их правомерности могло бы служить осуществление прогнозов, однако большинство выводов, сделанных в 1960-е годы авторами «Гражданской культуры», не подтвердилось (наиболее крупные «просчеты» – распад СССР и консолидация демократии в ФРГ).

Разработанная Г.Алмондом и С.Вербой «психологическая» концепция политической культуры безусловно преобладает в англоязычной литературе и широко известна в России7. Вместе с тем, уже с конца 1960-х годов стали появляться работы, предлагающие альтернативные способы концептуализации культурных аспектов политики. Некоторые из них используют термин «political culture», присваивая ему новые значения, что не способствует единообразию употребления данного понятия и превращает его в «зонтик для широкого и явно разнородного спектра политических проблем» [Dittmer 1977: 552]. Как пишет Г.Экстайн, «политическая культура – это не «реальная вещь, существующая где-то», которую можно охарактеризовать правильно или неправильно. Политическая культура – это концепт, абстракция, умозрительная конструкция, предназначенная для построения теории. Как таковая, она должна обозначать то, что вкладывали в нее держатели патента, если только нет убедительных оснований не принимать ее» [Eckstein 1996: 473]. В этом утверждении, несомненно, есть логика. Однако очевидно и то, что «психологическая» интерпретация политической культуры – не единственно возможный способ концептуализации связей между исторически складывающимися особенностями субъективного восприятия политики и политического поведения и функционированием/изменением политической системы. Понятие «культура» само по себе имеет целый спектр устоявшихся значений, между которыми неизбежны коннотации (краткий очерк см. [Thompson 1990: 122-162]). Поэтому вполне естественно, что «культурализм» в политической науке реализуется во множестве подходов, а термин «политическая культура» используется в разных смыслах – важно лишь, чтобы его значение в каждом отдельном случае было понятно автору и читателям.

Наиболее принципиальным водоразделом для концептуализации политической культуры является интерпретация ее как «психологического» феномена, фиксируемого на уровне субъективных ориентаций или же как свойства сообщества, выявляемого исключительно на социетальном уровне. Конечно, эта альтернатива скорее обозначает полюса, к которым в большей или меньшей степени тяготеют разные трактовки. Однако выбор «полюса» предопределяет последующую методологию исследования. Сторонники «социетального» подхода рассматривают политическую культуру как свойство социальных коллективов, которое укоренено в исторически обусловленных социальных практиках и репертуарах смыслов, определяющих действия индивидов и функционирование институтов. С этой точки зрения, изучать политическую культуру – значит исследовать, как это историческое наследие влияет на развитие и изменение социальных и институциональных практик. В рамках выделяемого таким образом подхода предлагаются разные способы концептуализации политической культуры.

Один из них – интерпретация ее как исторически складывающихся символических структур, восходящая к работам известного антрополога К.Гирца. Исходной посылкой этой интерпретации является тезис о том, что человек действует в определенной системе смысловых значений, которая и есть поле культуры. Ориентация в социальном пространстве предполагает наличие некоторых систем смыслов (своеобразный культурологический эквивалент социологическому понятию «ориентации»), конструируя которые мы опираемся на предшествующий культурный опыт. И хотя самое сложное, по словам К.Гирца, заключается в том, чтобы «найти промежуточное звено» «между течением событий, образующих политическую жизнь, и паутиной верований, составляющих культуру», тем не менее именно это является задачей «культурного анализа политики» [Geertz 1993: 311; см. Гирц 2004]. По мнению Гирца, решать эту задачу должна не экспериментальная наука, занимающаяся поиском законов, а интерпретирующая наука, ищущая смысл. Открытый антисциентизм этого подхода препятствовал его интеграции в мейнстрим политической науки, тем не менее в 1970-1980-х годах политологи с интересом экспериментировали с идеями Гирца8. В 1977 г. Л.Диттмер, отталкиваясь от представления о символах как главных элементах политической культуры, предложил альтернативный способ ее концептуализации в качестве семиологической системы, которая включена в более широкую систему политических коммуникаций; его модель предполагала совмещение методов идентификации ключевых символов, разработанных антропологами, с опросами [Dittmer 1977: 583]9. Однако данная концепция так и осталась теоретическим наброском, поскольку ее эмпирической проверки не последовало.

Другое направление в концептуализации политической культуры, тяготеющее к «социетальному полюсу», фиксирует внимание на культурных основаниях поведенческих практик. В 1970-х годах именно в этом направлении пытались развернуть данное понятие некоторые советологи10. В 1980-х интерес к интерпретируемой таким образом политической культуре был стимулирован развитием «нового институционализма». Пожалуй, наиболее известной работой, написанной в русле данного подхода, стала книга Р.Патнэма [Putnam 1993; Патнэм 1996], которая хотя и не опиралась систематически на понятие «политической культуры», но продолжала линию исследования связей между исторически складывающимися культурными основаниями политических систем и условиями стабильности демократических режимов, начатую проектом Алмонда и Вербы. Примерно в этом же русле – и подход, предложенный недавно М.Маколи, которая считает важным «вернуть» культуру в исследования политики, но не в духе классической концепции, предложенной когда-то авторами «Гражданской культуры». Преодолевая ложное, на ее взгляд, противопоставление институциональных выборов и политической культуры в качестве факторов, «ответственных» за неудачи демократического транзита в России, Маколи призывает учитывать их взаимное влияние: каждый вновь создаваемый институт начинает создавать собственную культуру, которая содержит элементы, обусловленные его правилами и структурой, а также специфической средой, в которой он функционирует. И в этом смысле «говорить об институтах или культуре сообщества – значит обращаться к устоявшимся и хорошо различимым практикам» [MacAuley 2005: 87].

Литература, предлагающая способы концептуализации политической культуры, альтернативные «психологическому» подходу, весьма обширна. Однако «социетальный» подход больше ориентирован на использование интерпретативных методов; он хуже поддается операционализации, его сложно использовать в сравнительных исследованиях, отсюда – ограничения возможностей его эмпирической проверки и его объяснительного потенциала. Не случайно большинство из предложенных альтернативных концепций политической культуры так и не воплотилось в эмпирические исследования. Как справедливо отмечал Г.Алмонд, оценивая предложения своих оппонентов, «различные определения политической культуры – это, по большей части, попытки дотеоретической категоризации, направленные на доказательство важности этих культурных переменных в объяснении политических явлений, или предшествующие эмпирическим исследованиям какого-то отдельного аспекта или аспектов политической культуры» [Almond 1989: 26].

Таким образом, критика выявила недостатки и ограничения «психологического» подхода к концептуализации и операционализации политической культуры, однако и в рамках альтернативных подходов не было достигнуто весомых результатов. Безусловно, культурные аспекты политики являют собой классический пример ситуации, которую Ф.Конверс однажды суммировал фразой: «То, что важно узнать, нельзя измерить, а то, что можно измерить – не столь важно для изучения» [Converse1964: 206]. Но это обстоятельство само по себе – не препятствие для развития исследовательских программ и кумуляции результатов, полученных в рамках отдельных проектов. Представляется, однако, что исследования политической культуры пока не вылились в такого рода программы, и причины этого – не только нерешенные методологические проблемы, но и особенности научных дискурсов, в рамках которых они обсуждаются.

Российский академический дискурс о политической культуре в сравнительной перспективе

По-видимому, несмотря на относительную «проницаемость границ», англо-американский дискурс о «политической культуре» отличается от российского и по преобладающим интенциям, и с точки зрения специфики стандартов аргументации, языка, исследовательских практик. И в том, и в другом случае интерес к теме задается теоретическим контекстом демократизации и политической модернизации. Однако «главные вопросы» формулируются по-разному. Для англо-американского дискурса по-прежнему актуальна алмондовская постановка проблемы: каковы политико-культурные условия стабильной демократии и как можно их воспроизвести в странах, вступающих на путь демократизации? В российском же контексте те же вопросы определяются иначе: каковы возможности и пределы преобразования политической культуры и как особенности политической культуры объясняют трудности и неудачи «демократического транзита»? И в том, и в другом случае интерес к теме продиктован не только логикой научного познания, но и повесткой политической практики11, существенно различающейся для обществ, которым отводятся роли «учителей» и «учеников» в «школе политического развития». И в том, и в другом случае исследования объективно вносят определенную лепту в конструирование коллективных идентичностей.



Впрочем, было бы неправильно сводить различия исключительно к факторам «общеполитического» характера. Не менее значим и собственно научный контекст. В частности, относительная маргинализация темы политической культуры в англо-американском научном дискурсе о демократизации была обусловлена не только критикой концепции Алмонда и Вербы, но и появлением в 1970-80-х годах серии влиятельных работ Р.Даля, Д.Растоу, А.Лейпхарта и др., акцентировавших институциональные условия стабильности демократии, значение приспособления элит, выбора коалиций и т.п., которые задавали «новый тон». В центре внимания англо-американского политологического мейнстрима оказались другие теоретические проблемы, и изучение политической культуры стало не столь актуальным. Хотя продолжали бурно развиваться «дочерние предприятия» – эмпирические исследования ценностных ориентаций, особенностей электорального поведения, политической идентификации и др., – тем не менее в разделе «исследований демократизации» возобладала точка зрения тех, кто рассматривал культуру как «остаточную» категорию, к которой стоит прибегать лишь если другие объяснения не срабатывают12. И когда в 1990-х годах вернулось убеждение, что «культура имеет значение»13, уже накопленный к тому времени опыт сравнительных исследований и успехи «конкурирующих» подходов заставили более взвешенно оценивать роль культурных факторов. Как пишет Л.Даймонд, формулируя кредо современных американских14 «культуралистов», политическую культуру следует рассматривать скорее в качестве вмешивающейся, нежели независимой переменной, ибо «ее влияние на характер и жизнеспособность демократии опосредовано множеством факторов» [Diamond 1994: 9]. Кроме того, англо-американскую политическую науку сравнительно мало затронуло увлечение cultural studies, стимулированное «постмодернистской» философией. Видимо, отчасти это объясняется преобладанием в американской политологии строгих «сциентистских» стандартов исследовательской деятельности, «привитых» когда-то бихевиорализмом, а также – наличием достаточно жестких институциональных границ между обществоведческими дисциплинами15. Так или иначе, но постмодернистские подходы к «культуре» гораздо более активно разрабатываются в англо-американской социологии, истории и философии, не говоря уже об антропологии, нежели в большинстве разделов политической науки (исключением является политическая философия).

Иначе обстоит дело в России. Подавляющее большинство отечественных обществоведов убеждены в значимости социокультурных факторов, роль которых «зачастую оказывается значительно выше, чем воздействие на политический процесс институциональных структур или конституционных и законодательно-правовых норм» [Соловьев 2002: 126; ср. Бирюков, Сергеев 2004: 266]. И лишь очень немногие относятся к «культуралистским обоснованиям» скептически, относя их «к разряду «остаточных категорий», к которым прибегают тогда, когда не в состоянии что-либо объяснить» [Гельман 2003: 9]. Столь высокий авторитет «культуры» в качестве объясняющей концепции, на наш взгляд, определяется рядом особенностей российского политологического дискурса. Исходно интерес к «культуре» был стимулирован реакцией против марксистских схем с присущим им универсализмом и экономическим детерминизмом. Как справедливо отмечал Ю.С.Пивоваров, «к середине 90-х годов «политическая культура» стала тем суррогатом утерянной целостности и слаженности мира, который не могли предложить другие науки, теории и школы» [Пивоваров 2002: 27]. Причем роль «и.о. старого миросозерцания» [Пивоваров 2002: 27] досталась «политической культуре» не случайно: широко понимаемый «культурализм» прекрасно вписывается в национальные интеллектуальные традиции. Не случайно работы современных российских авторов на эту тему обильно усыпаны цитатами из трудов П.Я.Чаадаева, славянофилов, К.Д.Кавелина, Ф.М.Достоевского, Н.Я.Данилевского, В.О.Ключевского, И.А.Ильина, К.Н.Леонтьева, Н.А.Бердяева и др. мыслителей XIX-XX вв., рефлексировавших по поводу особенностей русской истории и культуры. Считается, что это наследие «столь богато поразительно глубокими и проницательными идеями и пророчествами относительно национального характера, отечественной культуры и менталитета, что и сегодня оно является важнейшим теоретическим и методологическим источником (выделено мною – О.М.) в исследовании феномена политической культуры и политического сознания российского общества» [Гаман-Голутвина 2005: 41]. И действительно многие работы российских политологов на эту тему «теоретически и методологически» выдержаны в русле историософских традиций русской общественной мысли, с присущей им умозрительностью, принципиальной неориентированностью на процедуры фальсификации и верификации и т.д. Никоим образом не умаляя интеллектуальную и культурную ценность этого наследия, обратим внимание на два обстоятельства. Во-первых, эта историософская традиция складывалась в рамках другого этапа развития обществознания. И если говорить о политической науке в России, то наследие русской общественной мысли нужно не только вспоминать, но и переосмысливать с учетом наработанного как зарубежными, так и отечественными учеными в ХХ в. Цитаты классиков прошлого века сами по себе – не аргументы, скорее – гипотезы, подлежащие проверке. Во-вторых, обращаясь с этим наследием некритически, мы рискуем угодить в теоретические ловушки: умозрительные конструкции, не предполагающие эмпирической проверки, плохо поддаются фальсификации. Их нельзя опровергнуть; с ними можно лишь соглашаться или не соглашаться, руководствуясь собственным интуитивным пониманием, либо противопоставлять им другие конструкции такого же рода. Кроме того, отдавая предпочтение эссенциалистским концепциям, рассматривающим культуру как нечто однородное и несомненно «присущее» данному обществу, а также интерпретативным подходам к ее описанию, мы обрекаем себя на «партикуляристский уклон», преувеличиваем уникальность российской политической культуры, лишаемся возможности сравнивать и видеть наш объект в разных ракурсах. А в результате – приходим к весьма пессимистическим выводам, которые, увы, имеют и практические последствия, к чему мы вернемся ниже. Разумеется, такие ловушки можно целенаправленно обходить. Однако для этого необходимы определенные методологические навыки, которых по вполне объективным причинам нашему молодому профессиональному сообществу не всегда хватает.

Завершая рассуждения о причинах «популярности» политической культуры в России, стоит упомянуть еще об одном обстоятельстве. Включение «культуры» в дискурс отечественной политической науки облегчается и тем, что она входила в «первоначальный профессиональный багаж» многих российских политологов, начинавших свой творческий путь в качестве философов, историков, «научных коммунистов»16, филологов и даже физиков и инженеров. Однако будучи хорошим ресурсом, междисциплинарность одновременно оказывается и источником проблем: какофония профессиональных языков порождает некую всеядность, препятствуя «нормализации» научного языка; отсутствие же жестких стандартов (которые, конечно, имеют не только достоинства, но и недостатки) осложняет критическую коммуникацию и «корпоративный контроль качества». Хотя отмеченные проблемы в той или иной мере характерны для всех социальных наук17, для политологии они особенно остры. Мы отмечаем эти особенности не для того, чтобы упрекнуть кого-то в недостатке профессионализма. Для каждого из нас «параметры» научного дискурса, в котором мы участвуем, – это в каком-то смысле объективная реальность. Но реальность эта изменяется, в том числе – и нашими собственными усилиями. Безусловно, российский политологический дискурс никогда не станет – не может и не должен стать – таким же, как англо-американский. Но он может стать другим, творчески развивая интеллектуальные традиции, на которые он опирается, и осознанно преодолевая их недостатки.

  1   2   3


База даних захищена авторським правом ©mediku.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка